Настоящий том Сочинений известного русского философа С. Н. Трубецкого (1862—1905) включает основное его произведение по истории античной философии «Учение о Логосе в его истории» и две небольшие работы — «О природе человеческого сознания», «Основания идеализма», в которых глубоко раскрываются собственные философские взгляды мыслителя, так называемый конкретный идеализм.
В двенадцатую книгу Сочинений С М Соловьева включены двадцать третий и двадцать четвертый тома «Истории России с древнейших времен» Она освещает события последних тринадцати лет царствования императрицы Елизаветы Петровны — с 1749 г вплоть до ее смерти в 1761 г
Для широкого круга читателей
Славный путь прошла русская историческая наука. И главные вехи на этом пути — грандиозные сочинения, в которых подводился итог напряженному творческому труду целых поколений ученых-историков, сводился воедино освоенный ими материал, обобщались идеи, владевшие их умами. Если авторы XVIII в.— В. Н. Татищев, М. М. Щербатов — делали лишь самые первые шаги в этом направлении, с трудом отрываясь от летописной формы повествования, поднимаясь лишь изредка до сознания глубинного смысла описываемых событий, то в XIX в. их преемники — Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, В. О. Ключевский — выполнили свою задачу с блеском.
Поразительное богатство фактического материала, максимальная добросовестность в его обработке и, самое главное, высокий уровень обобщения, позволивший каждому из этих ученых создать свою, оригинальную и цельную концепцию русской истории,— все это придает их трудам ценность непреходящую. Что бы мы, современные историки, ни писали об ошибках «стариков», об их неверных выводах и сомнительных точках зрения,— почитатели истории российской долго еще будут искать ответы на волнующие их вопросы в сочинениях Карамзина и Соловьева, в курсе Ключевского. Труды великих историков прошлого влекут к себе неодолимо; их окружает чарующая атмосфера научной серьезности, искренности и — поразительной талантливости.
Один из замечательнейших авторов периода греческой классики, Ксенофонт Афинский, более чем какой-либо иной его современник беззащитен перед критическим взглядом потомков. Последовательный в привязанностях, всю жизнь оставшийся верным однажды избранным принципам, он выплеснул свою последовательность на страницы сочинений. В сочетании со стремлением к беспристрастной нравоучительности тона она создала идеальную мишень для обвинений в недобросовестности.
Что уж говорить, если даже такие «мастодонты» исторической науки как Виламовиц, Гомперц, Мейер критически отзывались и о стиле Ксенофонта, и о его профессиональной честности. Нет, Ксенофонт не искажал события, но он мог умолчать о тех, что не слишком красили людей или государство, которым он симпатизировал. На рубеже веков (XIX и XX) тема Ксенофонтовых «умолчаний» вообще была одной из самых популярных у историков античности. К настоящему моменту, правда, большинство из лакун заполнено, и «историческая справедливость» восстановлена.
Россия первой половины XIX в. привлекала взоры всего мира. Ей посвящено огромное число зарубежных мемуаров, путевых дневников, сочинений по истории, политике; экономике. Чем можно объяснить подобный интерес? Безусловно, тем, что авторитет России – один из решающих факторов международной политики, прежде всего европейской. Роль России в «европейском доме» огромна.
От ее политики зависят стабильность, мир, процветание и в конечном итоге существование самой политической системы государств Европы. Начало XIX в. ознаменовалось становлением нового периода развития, прогрессом мировой цивилизации и культуры, изменением психологии и образа жизни человека. Но эта эпоха дала человечеству и страшные примеры военной агрессии, тотальной войны против целых народов, массового уничтожения мирного населения, цветущих городов, памятников культуры.
Она же продемонстрировала классические образцы политического и идеологического волюнтаризма, возведенного в абсолют, когда желание и воля одного человека, даже независимо от поддержки той или иной социальной группы, становятся законом для десятков миллионов других. Наглядное тому подтверждение — наполеоновская эпопея.
Незаменимость Натана Эйдельмана ныне зияюще очевидна, как при жизни для многих была остро, неоспоримо, для иных раздражающе очевидна его неповторимость, неповторимость самой его личности, его сочинений, его наружности, не способной остаться неприметной, в каком бы окружении он ни находился, и движения его мысли и его речи, всегда взволнованной, убедительной и убеждающей, напористой, как бы кому-то вопреки.
Он стремительно ворвался в нашу литературу, в нашу историческую науку, более того — в нашу общественную и духовную жизнь и, еще того более, в частную жизнь каждого из нас — в наше сознание, в нашу душу, определил многие наши представления, оценки, интересы, стал одним из тех, кто своей деятельностью, своими суждениями, самим своим присутствием обозначает духовный уровень своего времени.
В монографии впервые дана развернутая характеристика тех памятников византийской политической мысли, которые, будучи переведенными на старославянский язык, вошли в идеологический арсенал Древней Руси.
Вместе с тем в работе показано, как византийские идеологические традиции преломляются применительно к древнерусским условиям даже в сочинениях греческих митрополитов на Руси.
Для историков и филологов, всех интересующихся историей Древней Руси.
Нижеследующую часть моего труда я могу начать теми же словами, которые многие писатели предпосылали целым сочинениям: я приступаю к описанию самой замечательной из войн всех времен 1 — войны карфагенян под начальством Ганнибала с римским народом 2. (2) Никогда еще не сражались между собою более могущественные государства и народы, никогда сражающиеся не стояли на более высокой ступени развития своих сил и своего могущества.
Не могли они пускать в ход неведомые противникам приемы военного искусства, так как обе стороны познакомились одна с другой в Первую Пуническую войну 3; а до какой степени было изменчиво счастье войны и непостоянен исход сражений, видно уже из того, что гибель была наиболее близка именно к тем, которые вышли победителями 4. (3) Но ненависть, с которой они сражались, была едва ли не выше самих сил: римляне были возмущены дерзостью побежденных, по собственному почину подымавших оружие против победителей; пунийцы — надменностью и жадностью, с которой победители, по их мнению, злоупотребляли своей властью над побежденными.
Историзм и фантастика прозы имеют глубокие корни в китайском традиционном мировоззрении. Конфуций, заложивший в VI веке до н. э. основы учения, которое позднее получило его имя — конфуцианство, был яростным поклонником всего подлинного, правдивого, достоверного и не менее яростным отрицателем всякого рода выдумок — он «не говорил о чудесах». Поэтичнейшие древние мифы он отвергал вовсе или вылущивал из них якобы историческое зерно. Мифические персонажи становились у него мудрыми правителями, которые умели следовать истинному пути и подчинять себе народ без насилия над его природой; баснословное прошлое превращалось в достоверную историю с датами, именами и т. п.
На другом полюсе мирови́дения древних китайцев находятся представители противоположного по духу вероучения — даосизма (от «дао» — «путь»), основателями которого считаются Лао-цзы, автор «Дао дэ цзина» — «Книги о пути и его воплощениях», и Чжуан-цзы, оставивший после себя собрание странных фантастических притч и диалогов, носящее его имя. И «отцы» даосизма, и их многочисленные последователи словно задались целью опровергать любое утверждение Конфуция и конфуцианцев — в их сочинениях царствует фантастика во всевозможных видах, чудесное не только не отвергается, но всячески культивируется.
В четвертую книгу Сочинений С. М. Соловьева включены седьмой и восьмой тома «Истории России с древнейших времен». Она освещает события от начала царствования Феодора Иоанновича и до освобождения Москвы от иностранных интервентов и возведения на престол Михаила Романова.
Для широкого круга читателей.