Весенние талые сумерки в арбатской стороне почти всегда загадочны и театральны, особенно тот миг, когда Пречистенский бульвар станет вдруг лиловым, влажная хлябь под галошами превратится от заходящего солнца в сверкающую чешую и окна нарядного Нарышкинского дворца ударят в глаза расплавленной медью. Пора вызывать на сцену духов прошлого, поскольку фантастическое освещение укрывает теперь все разрушения, переделки времени и именно тут декорация и звук всего дальнейшего нашего повествования, но страшности судьбы связанного со спектаклям обрамлением: сухим, белым, игольчатым зимой и темным, раскисшим — рапиями веснами.
Образ созидается памятью, вылавливается зачастую из ничтожного или, наоборот, драгоценного житейского сора: записки, анекдота, засушенного меж желтых страниц цветка, оброшенного и кем-то запечатленного слова, строки казенного летописца, повествующей о состоянии погоды на такое-то число такого-то года. Надо лишь верно расставить зеркала, сцепить детали в фокусе, закладывать их в свои неразрывные и замкнутые орбиты.