Статья: УСТОЙЧИВОЕ РАЗВИТИЕ КОРЕННЫХ НАРОДОВ (МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВАЯ МОДЕЛЬ РЕГУЛИРОВАНИЯ) (2026)

В исследовании оценивается полезность режимов противодействия отмыванию денег и возврата активов в странах БРИКС и AСЕАН, прежде всего с точки зрения их способности противодействовать незаконным финансовым потокам и транснациональной организованной преступности.

В работе применяется сравнительная межрегиональная методология, включающая анализ законодательства, отчёты о взаимной оценке Группы разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег, а также кейсы в качестве эмпирической базы. Автор рассматривает как превентивные режимные механизмы, так и реактивные компоненты в практике и праве возврата активов; также он анализирует риски, связанные с расширяющимся использованием криптовалют и неформальных систем передачи ценностей.

Результаты работы показывают сохранение устойчивого разрыва между формальным соблюдением норм и их действенностью: несмотря на то, что законы и другие нормативные акты в целом отражают международно-правовые обязательства, потенциал правоприменения остаётся относительно слабым из-за фрагментированности регулирования, коррупции, ограниченности ресурсов и недостатков в трансграничном сотрудничестве. Кейсы, связанные с операцией «Автомойка» в Бразилии и изъятием криптовалют в Сингапуре, демонстрируют потенциал успеха; однако системные ограничения по-прежнему значительны. Уровень возврата активов остаётся как в глобальном, так и в региональном масштабе близким к одному проценту незаконных доходов. Oтмечается, что странам-членам названных объединений необходимо выйти из рамок формального соблюдения норм для повышения качества правоприменения. Для устранения режимных пробелов требуются такие меры, как гармонизация регулирования виртуальных активов, укрепление судебного и правоохранительного потенциала, а также расширение соглашений о трансграничном сотрудничестве с целью противодействия всё более развитым преступным сетям.

Современная международно-правовая система переживает серьезную трансформацию, связанную с расширением принудительных мер, применяемых отдельными государствами за пределами национальной территории. В работе проанализированы правовые основы и ограничения современных подходов к обоснованию компетенции государств в сфере ограничительных мер. Изучена эволюция терминологической системы от классических понятий «контрмеры» и «реторсии» Комиссии международного права до современных политически мотивированных терминов «санкции», «ограничительные меры» и «автономные санкции». На основе анализа применения ограничительных мер различными государствами и международными организациями выделены основные типы экстерриториальных мер по субъектному составу, характеру воздействия, охвату целей и механизму действия. Исследованы традиционные принципы юрисдикции в международном праве: территориальность, национальность и защитный принцип. Детально рассмотрены правовые проблемы их применения к экстерриториальным мерам, включая расширительное толкование территориального принципа в концепциях «корреспондентской юрисдикции» и «доктрины эффектов», применение принципа национальности к контролируемым компаниям и экспортируемым товарам, необоснованное расширение защитного принципа на сферу внешнеполитических интересов. Особое внимание уделено правовому анализу вторичных санкций как наиболее проблематичной формы экстерриториального принуждения. На примере практических кейсов (санкции США против Кубы по Закону Хелмса-Бертона, дело BNP Paribas, санкции против России и Ирана) проанализированы ключевые правовые проблемы: несоответствие требованиям значимой юрисдикционной связи, нарушение принципа пропорциональности, конфликт с принципом суверенного равенства государств. Показано влияние географической асимметрии применения экстерриториальных мер на невозможность формирования обычной нормы международного права. Выявлены системные недостатки концепции «анти-уклонения». Проанализирован конфликт между принципом суверенитета и действенностью ограничительных мер в условиях кризиса системы коллективной безопасности. Предложены направления развития международно-правового регулирования: укрепление многосторонних механизмов, совершенствование судебных процедур и создание процедурных гарантий против злоупотребления принудительными мерами.

Применение права страны с множественностью правовых систем - важный институт Общей части международного частного права (далее - МЧП), несправедливо обойденный вниманием со стороны судебной практики. Понятие «государство с множественностью правовых систем» для целей МЧП целесообразно трактовать в широком смысле, включая в него внутренние коллизии законов в пространстве (интерлокальные), по кругу лиц (интерперсональные), во времени (интертемпоральные). Положение, закрепленное в статье 1188 ГК РФ, применимо для разрешения всех трех видов коллизий.

Статья посвящена анализу одного вида внутренних коллизий - интерлокальных, возникающих в государствах, которые имеют в своем составе административно-территориальные единицы, обладающие правовой самостоятельностью в вопросах регулирования частноправовых отношений. Такие коллизии входят в предмет МЧП, а коллизионные нормы МЧП ввиду их общего абстрактного характера представляют собой корректный юридико-технический инструментарий для выбора применимого права как в международных, так и в интерлокальных коллизиях. В международных актах, национальном законодательстве и судебной практике выработано несколько моделей решения интерлокальных коллизий: модель прямой отсылки: а) простая; б) расширенная (усложненная); модель косвенной отсылки: а) простая; б) расширенная (усложненная); синергетическая модель: а) подтип прямой модели; б) подтип косвенной модели. Оптимальным решением выглядит использование синергетического подтипа прямой отсылки, поскольку с его помощью удается достичь баланса между практической целесообразностью и уважением национальной правовой специфики. Данная модель не страдает излишней сложностью, повышает определенность и предсказуемость судебного решения, учитывает коллизионную автономию воли сторон. В российском законодательстве формально юридически закреплена расширенная косвенная модель, но смысловое толкование нормы закона, данное Пленумом Верховного Суда РФ, трансформирует ее в расширенную прямую модель. Подобная практика правоприменителя адекватна и обоснована.

В исследовании использовались методы сравнительного правоведения и сравнительного анализа, а также исторический и формально-логической методы.

В статье на основе формально-логического и сравнительно-правового методов исследуются изменения института судебных доказательств, обусловленные массовым распространением технологий генеративного искусственного интеллекта и дипфейков. Использование этих технологий в судебной практике рассматривается в качестве вызова современной правовой системt, так как поддельные фото-, видео- и аудиоматериалы могут быть использованы для фальсификации доказательств. Проверка подлинности таких доказательств требует привлечения специалистов в области цифровой криминалистики, которые анализируют метаданные файлов, ищут артефакты сжатия, несоответствия в освещении, тенях или неестественные движения зрачков и мышц лица. Авторы анализируют, почему классические элементы (критерии) стандарта доказывания - относимость, допустимость и достоверность - утрачивают ценность в условиях, когда любая аудио- или видеоинформация может быть полностью сгенерирована нейросетью и визуально неотличима от подлинной. Рассматриваются три ключевых недостатка элементов традиционного стандарта доказывания: относимость не защищает от синтетической подделки, допустимость не гарантирует подлинности доказательства, а свойство достоверности становится недостижимым из-за отсутствия у экспертов утвержденных методик выявления дипфейков. Обосновывается необходимость перехода от «доказывания фактов» к «доказыванию происхождения» доказательства. В качестве нового элемента стандарта доказывания предлагается проверяемая цепочка происхождения, включающая обязательную фиксацию метаданных, криптографическое хеширование файлов и документирование всех этапов хранения и передачи цифрового объекта. При отсутствии такой цепочки предлагается ввести презумпцию генерирования доказательства. На основе сравнения зарубежного правового опыта (США, Европейский союз, Китай) и российской судебной практики уделяется особое внимание недопустимости использования в судопроизводстве полностью сгенерированных ИИ материалов в качестве самостоятельных доказательств, и, напротив, - допустимости аналитического применения нейросетей в рамках судебной экспертизы. Статья может быть полезной в научном и практическом плане судьям, следователям, адвокатам, экспертам-криминалистам, а также исследователям в области внедрения цифровых технологий в правоприменение и доказательственного права.

В статье рассматриваются вопросы влияния принудительного изъятия имущества на права и обязанности сторон договора залога (ипотеки), в частности, при принудительном изъятии для государственных и муниципальных нужд, реквизиции, конфискации имущества. Также анализируются иные случаи принудительного изъятия заложенного имущества для удовлетворения интересов частных лиц. Автор выделяет ряд пробелов в российском законодательстве.

В частности, сделан вывод об отсутствии единого частноправового института принудительного изъятия, в связи с чем положения статьи 235 Гражданского кодекса могут восприниматься только в качестве ориентира для определения круга ситуаций принудительного изъятия заложенного имущества.

Теоретическую и методологическую основу исследования составляют логический, функциональный, сравнительно-правовой методы, методы обобщения, синтеза, индукции и дедукции. На основе российской судебной практики автор выделяет коллизии положений о реализации изымаемого и заложенного имущества и приходит к выводу, что при отсутствии очищения заложенного имущества от обременения имущество должно быть реализовано по правилам залогового права, а не по публично-правовым правилам. В статье проведен сравнительно-правовой и исторический анализ регулирования способов защиты прав залогодержателя при принудительном изъятии заложенного имущества; кроме того, рассматриваются возможные модели структурирования правоотношения залогодержателя и лица, в чью пользу изымается заложенное имущество. Автор обосновывает позицию, согласно которой между собственником (иным правообладателем) и лицом, в чью пользу изымается имущество, возникает публично-правовое правоотношение, которое не может быть сведено к правоотношению из принудительного договора купли-продажи.

Сделан вывод, что в настоящий момент залогодержатель имеет крайне усеченный правовой статус в правоотношении по принудительному изъятию заложенного имущества, существенно уязвим с точки зрения определения условий такого изъятия и во многом зависит от решений залогодателя, что отражается на решении вопросов, связанных с залоговой суррогацией.

Статья посвящена обоснованию и раскрытию категории «производное конституционное правоприменение» как особой формы реализации конституционных норм в условиях развитой системы отраслевого законодательства. Отправной точкой исследования выступает наблюдение, что в подавляющем большинстве случаев правоприменитель обращается не непосредственно к Конституции России, а к конкретизирующим ее законам и подзаконным актам. Данное обстоятельство ставит под сомнение сложившиеся в доктрине понятия о прямом действии Основного закона как основном режиме его реализации.

Цель работы - ввести в научный оборот категорию «производное конституционное правоприменение», определить ее понятие, выявить сущностные признаки, раскрыть механизм и определить ее место в системе конституционно-правового регулирования. Методологическую основу исследования составляют общенаучные (диалектический, системный, структурно-функциональный) и частнонаучные (формально-юридический, сравнительно-правовой, интерпретационный) методы, а также метод анализа правоприменительной практики.

В результате исследования сформулировано авторское определение производного конституционного правоприменения как процесса властной деятельности компетентных органов, в рамках которого конституционные нормы реализуются опосредованно - через применение конкретизирующих их правовых актов. Выявлены его основные признаки: опосредованный (многозвенный) характер, иерархическая связанность, конкретизация как способ реализации, нормативная вторичность применяемых актов, контролируемость. Раскрыт механизм производного правоприменения как «цепочки опосредования», включающей четыре уровня: конституционную норму, отраслевой закон, подзаконные акты, индивидуальное правоприменительное решение. Проанализирована практика производного правоприменения в деятельности судов и органов исполнительной власти, показана особая роль Конституционного Суда как гаранта сохранения конституционного смысла в процессе многозвенной реализации конституционных норм. Научная новизна исследования заключается в обосновании и введении в оборот данной категории, позволяющей по-новому описать механизм реализации Конституции.

Сделан вывод, что производное конституционное правоприменение является доминирующим режимом реализации Конституции в условиях развитой системы отраслевого законодательства, а его эффективность зависит от качества законов, уровня правосознания правоприменителей и деятельности органов конституционного контроля.

В статье исследуются методологические аспекты построения категориальной системы финансового права, понимаемой в качестве сложносочиненной иерархии понятий, объединяющей категории права, философии, экономики и политики.

Автор поднимает отдельные методологические вопросы построения такой системы и предлагает ряд теоретических предпосылок как отправных методологических постулатов для ее построения, а также обосновывает функциональное значение ее эвристического построения. Обозначена проблема поиска «начальной» категории финансового права, подчеркивается конкуренция категорий «финансы», «финансовая система» и «финансовая деятельность государства» с позиции правообразующей отраслевой категории. Анализируются проблемы межотраслевого взаимодействия категорий и понятий (на примере понятийного ряда «обязательство», «финансовое обязательство», «расходное обязательство», «денежное обязательство»). Предложена авторская классификация «собственных» финансово-правовых категорий на: аналитические предметные (финансы, бюджет, налог, деньги, валюта) и юридические синтетические, образованные в результате синтеза общеправовых категорий (категорий теории права) и предметных аналитических категорий (финансовое правоотношение, бюджетное правоотношение, налоговое, денежное и валютное правоотношения). Обосновано функциональное назначение категориальной системы финансового права - определение его предмета как наиболее востребованной и актуальной задачи современной финансового-правовой науки. Подняты вопросы разграничения финансовых и гражданских правоотношений. На основе анализа научных источников выделяется четыре направления определения «начальной» категории финансового права, в зависимости от которой представители соответствующих научных направлений структурируют отрасль финансового права и определяют ее предмет. Обоснован тезис, что категориальная система финансового права и права в целом имеет иерархическую структуру.

Автор приходит к выводу, что научная проблема систематизации финансового права вызвана отсутствием единства в понимании его предмета. Последнее производно от проблемы отсутствия удовлетворительных оснований для выделения отраслей права либо, что более глобально, проблемы систематизации права в целом, поскольку структура «отрасль права - подотрасль - правовой институт» не выступает как единственно надлежащая.

В статье с использованием исторического и сравнительно-правового методов предлагается теория воли, которая объясняет правосубъектность гражданина, напоминая, что гражданин как первоначальный и естественный субъект права максимально самостоятелен в выборе мотивов своих поступков и действует своей волей и в своем интересе. Тезис, что субъект - это свободная воля, исторически повлиял на создание категории правосубъектности, но затем был забыт, превратившись в переданную в архив аксиому. Автор настаивает, что свобода воли имеет юридическое значение для всех составляющих правосубъектности, для любого возраста и состояния здоровья гражданина. Судебная практика уже сталкивалась с волевыми особенностями субъекта в делах о сделках, совершенных недееспособными либо под влиянием насилия, а в законотворчестве тот факт, что физическое лицо может разрешать или запрещать использование своего изображения или имени, становится предопределяющим при регулировании новых цифровых или медицинских отношений. К сожалению, связь между волей и самим субъектом в современной теории гражданского права недооценивается.

В результате недостаток знаний о свободе воли гражданина, о связи свободы воли и возраста, свободы воли и здоровья приводит к фрагментарности в регулировании. Автор не согласен с тем, что несовершеннолетние или недееспособные не обладают волей, и предлагает различать несколько уровней волеспособности. Если родители или опекуны дают согласие на лечение несовершеннолетнего или на использование изображения ребенка в коммерческих целях, их понимание верного и прекрасного может не совпадать с пониманием самого несовершеннолетнего. Нужно защитить права несовершеннолетнего, но при этом нельзя позволить недобросовестному субъекту причинить убытки, отозвав разрешение, уже данное его родителями. Теория воли позволяет найти тонкую грань между доверием к волеизъявлению законного представителя и его свободой принимать обязанности от имени ребенка. В частности, в отношении уже данного разрешения об использовании образа можно установить требование не расширять объем его использования. Нельзя запретить создание уже созданного объекта, однако новый способ использования потребует нового согласия.

В статье определяется генезис инклюзивного (включающего) позитивизма, его ключевые проблемные вопросы и место в современной англо-американской правовой мысли.

Предметом исследования выступает дискурс, сложившийся во второй половине XX века в научном пространстве семьи общего права вокруг рефлексии философско-правовых взглядов Г. Л. А. Харта на связь права и морали в общих методологических рамках современной аналитической юриспруденции, определивший формирование данного направления.

Методологической основой работы выступает комплекс методов познания, включающий диалектический и исторический методы, общие логические приемы, метод концептуального анализа и сравнения. В исследовании утверждается, что оппоненты Харта, прежде всего Р. Дворкин, Л. Л. Фуллер и Дж. Финнис, отметили слабость его теории в объяснении роли юридической аргументации в праве и практики применения конституционного законодательства и судебной деятельности, которые часто основаны на правовых принципах и моральных аргументах.

Делается вывод, что в попытке ответить на данные проблемные вопросы в современной англо-американской теории обособилось направление инклюзивного правового позитивизма, впервые концептуально сформулированного В. Валучовым, в числе ключевых приверженцев которого также выделены М. Крамер, К. Химма, Дж. Коулман и Н. Мак-Кормик. Анализ взглядов ведущих инклюзивных позитивистов позволил определить данное направление, которое помимо формальных свойств права признает концептуальную возможность включения моральных требований как дополнительных средств обеспечения нормативности правовой системы.

В ходе исследования сформулировано, что особенностью инклюзивного позитивизма является обоснование его тезисов на практике преимущественно семьи общего права и обращение к аргументам, которые фактически размывают границы подходов к пониманию права. Выявлен ряд проблемных аспектов указанного направления, в том числе: недостаточная связь с правовой реальностью, контекстуальная ограниченность и идеализация социальных процессов в рамках либерального дискурса.

В статье предпринята попытка разработать и обосновать авторскую концепцию интегративного понимания права. По мнению авторов, интегративное правопонимание становится особенно актуальным в контексте постклассической научной рациональности, стремящейся к преодолению противоречий между основными классическими подходами к понятию и сущности права. В работе показано, что перечисленные подходы не являются идейно антагонистическими видениями права, поскольку они неизбежно едины в своих понятиях о сущности права как социального регулятора, выдвигая на передний план различные аспекты (ипостаси) единой сущности права. Это создает теоретические предпосылки создания единого (интегративного) правопонимания.

Цель настоящей работы состоит в исследовании соотношения сущности права и его ипостасей, являющихся взаимосвязанными и дополняющими друг друга проявлениями сущности, подлежащими философскому осмыслению и теоретическому познанию. Решаются следующие задачи: рассмотреть основные ипостаси права как средства конструирования правовой реальности, социального регулятора, способа разрешения конфликтов, средства социальной коммуникации и т. п., показать соотношение ипостасей и признаков права, раскрыть значение правовой свободы как сущностного измерения права, рассмотреть особенности реализации дефиниции права в различных модусах правового бытия.

В статье сформулирован вывод, что сущность права раскрывается через набор ипостасей, лежащих в основе формально-логической и теоретической дефиниции права. Признаки дефиниции соотносятся с ипостасями права, конкретизируя их применительно к различным модусам правового бытия. В практической деятельности могут браться за основу различные признаки права, что выступает причиной плюрализма, множественности определений права, используемых юристами с практическими или дидактическими целями. Как показано в работе, такая множественность не свидетельствует о несовместимости основных подходов к определению права и преодолевается на более высоком уровне его теоретического познания, а именно - на уровне познания ипостасей права, выступающих проявлениями различных аспектов его сущности.