Статья: ГОСУДАРСТВО И СОЦИАЛЬНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ. ЭВОЛЮЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ: РАННЕЕ ГОСУДАРСТВО — РАЗВИТЫЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УСТРОЙСТВО — СОЗРЕЛОЕ ГОСУДАРСТВО (2025)

В статье в рамках парадигмы многолинейной социальной эволюции вводится и концептуализируется понятие варварской альтернативы социальной эволюции — совокупности периферийных обществ Европы V в. до н. э. – XI в. н. э. от Исландии и Гренландии до Поволжья и от Скандинавского до Балканского полуострова. С точки зрения мир‑системного анализа это были полупериферийные сообщества, которые постепенно включались в средиземноморский фрагмент мир‑системы, в результате к XII в. они влились в окончательно сформировавшуюся локальную цивилизацию христианской Европы. У этих сообществ был фактически одинаковый хозяйственно-культурный тип, основанный на сочетании относительно мобильных форм пашенного земледелия, маломобильного скотоводства с большой долей дополнительных промыслов. Сельскохозяйственное производство в силу природно-климатических и технологических причин было рискованным, и сообщества существовали в режиме хронического дефицита прибавочного продукта. Этот дефицит компенсировался различными промыслами, основными из которых были дальнемагистральная торговля и различные формы капитализации насилия (грабёж, рэкет, наёмничество). Варварское общество отличалось сложившейся социальной иерархией и дифференциацией, оно было сложноустроенным, но не строго («сословно-юридически») стратифицированным. Создание устойчивых централизованных политий в этом ареале являлось исключением, а не правилом. Политические лидеры были либо бигменами (медиаторами экономической и политической коммуникации и платными посредниками), либо вождями, которые опирались на родственников и адаптированных квазиродичей и могли передавать свою власть по наследству. Основные социальные институциональные практики включали в себя собрания полноправных членов коллектива (сходки), пиры, дары и процедуры дарения, коллективносолидарную месть и другие коллективные обряды в рамках изоморфных примордиально-плюралистических («языческих») религиозных культов.

Статья посвящена анализу дискуссий о применении понятия «государство » к гражданской общине античного Рима и к созданной ею средиземноморской державе, ядром которой она продолжала оставаться в течение не только периода Республики, но и Принципата. Приводятся наиболее часто используемые в историографии дефиниции понятия «государство» Г. Еллинека и К. Шмитта, излагаются точки зрения исследователей, применяющих эти дефиниции к civitas Romana и придерживающихся как этатического, так и неэтатического подхода к ней. Акцентируются аргументы У. Вальтера, рассматривавшего античные гражданские общины как государства. Анализируются ход и результаты обсуждений названной проблемы, включая дискуссию о возникновении государства в Риме на страницах «Вестника древней истории» в 1989–1990 гг. по статье Е. М. Штаерман «К проблеме возникновения государства в Риме» и дебаты по статье Б. Шоу «Было ли Римское государство государством?» в журнале Medieval Worlds в 2023 г. Показано, что исследователи исходили из разных определений государства, но на вопрос о том, была ли civitas Romana (а также надстроенная ею над собой средиземноморская держава) государством, они давали и дают чаще всего положительный ответ — по крайней мере с республиканской эпохи. Автор данной статьи придерживается этатической позиции и полагает, что в дальнейшем возможно принятие большинством учёных универсального определения государства как типа социальной организации, содержащего указания на его составные элементы и основные функции; этому будут способствовать и дискуссии о том, являлись ли государствами античные полисы в их греческом и римском вариантах.

В статье рассматриваются особенности политической организации государств бронзового века в долине Среднего Евфрата, при этом основное внимание уделено древнему Эмару (совр. Телль-Мескене). Анализируется научная дискуссия об уникальной, нелинейной политической эволюции этого города. Источники III тыс. до н. э. свидетельствуют о правителях, носящих титул EN («господин», «владыка»), однако тексты XVIII в. до н. э. не содержат упоминаний о царской власти, которая в тот период принадлежала коллективным органам (taḫtamum, очевидно, собрание старейшин).

Царская власть вновь появляется в позднем бронзовом веке (XIV – XIII вв. до н. э.), но её полномочия были существенно ограничены другими институтами. Эта траектория развития порождает научные споры. Одни учёные полагают, что правители‑эны III тыс. до н. э. были лишь председателями городского совета, а более поздняя монархия стала продуктом внешнего влияния. Альтернативная гипотеза предполагает, что какая‑то форма личной власти была постоянным элементом системы, а её кажущееся отсутствие объясняется жанровыми особенностями и лакунами наших фрагментарных источников. Согласно преобладающему мнению, власть в Эмаре была распределена между различными институтами и никогда не являлась абсолютной.

Трактовки этой уникальной модели разнятся. Один подход связывает её с полукочевым населением, сохранявшим прочные родовые структуры и сопротивлявшимся концентрации власти. Другой подчёркивает связь с более древними городскими традициями Сирии III тыс. до н. э. Социальноэкономические модели объясняют её особым сочетанием двух основных общественно-экономических секторов: дворцово-царского и частнообщинного.

Тем не менее ни социокультурный, ни социально-экономический подходы пока не дают полного объяснения. Ключевой период между XVIII и XIV вв. до н. э. остаётся наименее изученным в истории среднеевфратского региона. Будущие эпиграфические открытия, относящиеся к этому «тёмному веку», необходимы для целостного понимания сложной политической эволюции Эмара.

Современное представление о формировании государства в Египте полностью исключило устаревшую схему, согласно которой 22 нома Верхнего Египта и 20 номов Нижнего Египта постепенно объединялись в два царства и в итоге первое покорило второе. Этот процесс разделяется на три этапа, согласно эволюции археологической культуры Нагада. На первом этапе (Нагада I B/C – II B, ~3900–3500 до н. э.) появились артефакты и элементы иконографии, связанные с символикой царской власти (красная корона на керамическом сосуде из Нагады, изображения сокола — будущего Хора в Иераконполе, правителя, поражающего врагов, — в Абидосе). Общество было стратифицировано (элитные некрополи отделены от погребений простых людей). Структуры, сопоставимые с номами, стоит искать на первом и втором (Нагада II C–D, ~3500–3300 до н. э.) этапах политогенеза, особенно на первом, поскольку во втором уже начинается их слияние. Однако административные структуры фиксируются лишь на третьем этапе (Нагада III A–B, ~3300 – 3100 до н. э.), с появлением письменности для учёта товаров, поступавших в Абидос из различных регионов Египта (гробница U-j) / (Скорпиона I?). Определение политий первого этапа как вождеств засвидетельствовано в научной литературе; если оно верно, то ранние государства возникли в Египте лишь на втором и / или в начале третьего этапа в ходе войн за объединение и расширения торговой сети, охватившей Египет и его периферию. В дальнейшем особенностью династического Египта были слабость и неразвитость отношений родства, вероятно, объяснимые уничтожением кланов и локальных структур, как конкурентов общеегипетской власти, вскоре после возникновения государства. Итогом этого процесса стало растворение в едином государстве не только ранних политий, но и сельских общин (повсеместного явления поздней первобытности).

В статье рассматриваются современные тенденции в изучении происхождения государства, фокусирующиеся на теоретических разработках, последовавших за классическими работами 1970‑х гг. Анализируется эволюция ключевых концепций, включая теорию «раннего государства » (Классен и Скальник), и её влияние на различные научные школы, с определённым акцентом на российскую историографию. Акцентируется внимание на дискуссии между функционалистскими/ интегративными и конфликтными теориями государства. Также рассматриваются сложные, недетерминистические взаимосвязи между урбанизацией и политогенезом, подчёркивается значимость многолинейной социальной эволюции, при которой иерархические государства сосуществовали с неиерархическими (гетерархическими) сложными обществами. Анализ завершается выводом о том, что дальнейший прогресс в понимании истоков государства связан с междисциплинарными подходами, использованием археологических данных, сравнительным анализом.

В статье рассматриваются различные трактовки концептов «племя» (tribe) и «вождество» (chiefdom). В зарубежной политической антропологии «племя» определяется как сегментарная политическая структура, в которой каждый сегмент (как по линии общинных, так и по линии родовых/клановых институтов) экономически независим, лидерство носит личный характер, аппарат управления отсутствует. В эволюционистских схемах племя обычно помещают между первобытной общиной и вождеством. В советской этнологии преобладал этнический и социальный конструктивизм, экстраполировавший в прошлое умозрительные модели марксистской теории первобытности. «Племя» декларировалось как первобытный этнопотестарный институт, сочетавший первичную форму этнической общности (в рамках триады «племя — народность — нация») и потестарную организацию. Однако к концу XX в. была осознана неоднозначность понятия «племя», фактически оно потеряло свою былую концептуальность и превратилось в фантом. В настоящее время российские этнологи избегают использования концепта «племя» и применяют термин «этнос» и его производные («этническая общность», «этническая группа» и др.), а также понятие «народ», не имеющие стадиальной привязки и не вызывающие ассоциаций с первобытностью. В российской политической антропологии «племя / потестарное племя» стали заменять термином «вождество». Но и концепт «вождество» не столь однозначен и эвристичен. Фактически вождество — это промежуточная (между общиной и ранним государством) форма социально-политической организации с централизованным управлением и иерархией наследственных вождей, но без легального репрессивного аппарата. Большинство исследователей считает вождество универсальной стадией в эволюции политических институтов, что часто приводит к «подгонке» конкретного материала под «модный» концепт. Иными словами, вождествами, или их аналогами, стали определять любые раннеполитические образования (в том числе и ранние государства), в которых появились признаки социальной иерархии и наличествует потестарный аппарат.

Цель исследования — сравнить политическую терминологию древних авторов, археологические реалии и современную научную терминологию на примере сарматов (для периода III в. до н. э. - II в. н. э.). Специфика археологического материала позволяет реконструировать общие принципы политической организации и ее структурные особенности. У кочевников есть две альтернативные модели: иерархическая и гетерархическая модели организации общества. В статье рассматривается применение против Сарматов такие термины, как βασιλεύς, σκηπτοῦχος, δυνάσται, Рекс, βασιλέως, принципы, sceptuchus, σκηπτοῦχος. Среди терминов, используемых древними авторами для обозначения варварских правителей, есть термин “скептух”, упоминаемый вместе с “царями”, который указывает на двухуровневую систему правления. Анализ письменной традиции позволяет нам выделить эпоху, для которой у сарматов имеется более 10 упоминаний о царях (средне—сарматская культура — I ‑ середина II вв. н. э.). Это очевидное свидетельство процессов политической централизации, а также возросшей политической активности сарматов. Таким образом, можно говорить о корреляции археологических данных и письменных источников. Области, где упоминаются цари, соответствуют регионам, где в первые века нашей эры были сосредоточены элитные памятники. В то время можно предположить, что в этих регионах существовала иерархическая модель организации кочевого общества и такая форма политической организации, как вождество. Для раннесарматской культуры можно осторожно предположить гетерархическую модель социальной организации, которая, однако, не исключает временного возвышения отдельных лидеров. По всей видимости, скифское общество, описанное Лукианом, также имело гетерархическую модель.

В середине и второй половине XIX века, когда антропология формировалась как отдельная наука, в умах ее первых классиков она вполне резонировала с исторической наукой. Они видели смысл и предназначение антропологии в том, чтобы заменить историю для бесписьменных народов — тех, чье прошлое невозможно изучать по письменным источникам. Однако на рубеже XX века, с утверждением постулатов об отсутствии универсальности и закономерности всемирно-исторического социокультурного процесса, когда утратилось ощущение внутренней связи не только между различными обществами, но и между разными периодами в истории одного общества, произошел разрыв между антропологией и историей. На протяжении большей части XX века и четверти XXI века антропология и история все больше отдалялись друг от друга, вплоть до почти полного взаимного игнорирования в рамках господствующего сегодня постмодернизма, который утверждает абсолютную уникальность каждого общества (и, следовательно, недопустимость использования сравнительно-исторического метода) и отрицает саму возможность объективного познания всего, что связано с человеком и обществом, включая историю и культуру. Очевидный сегодня разрыв между историей и антропологией имеет крайне негативные последствия для обеих дисциплин. Восстановление связи между историческим и антропологическим знанием открывает перспективы не только для придания нового импульса теоретической антропологической мысли, но и для углубления понимания историками явлений прошлого. Связь между антропологией и историей необходимо восстановить не только на уровне изучения конкретных научных тем, но и во всем спектре вопросов, охватываемых этими дисциплинами, включая изучение широкого круга социальных, экономических, политических и культурных явлений и процессов прошлого и настоящего. Необходимость и плодотворность реинтеграции истории и антропологии очевидны на примере изучения эволюции и форм социально-политической организации — ключевой темы коллоквиума.

Этот специальный выпуск включает в себя часть докладов, представленных на коллоквиуме «Эволюция и формы социально-политической организации: исторический и антропологический подходы», организованном Международным центром антропологии Школы истории НИУ ВШЭ (Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»). Коллоквиум проходил с 25 по 27 марта 2025 года. На нем было представлено тринадцать объемных докладов историков и антропологов, за которыми последовали продолжительные дискуссии. Целью коллоквиума было объединить специалистов в двух дисциплинах, чтобы попытаться хотя бы в первом приближении понять, как можно восстановить связь между антропологией и историей. По убеждению инициаторов и организаторов коллоквиума (профессора Ивана А. Ладынина и меня), восстановление этой связи одинаково необходимо и даже жизненно важно для обеих дисциплин. Организаторы собрали вместе специалистов по истории Древнего мира и раннего Средневековья, а также антропологов, специализирующихся на так называемых архаичных обществах.