Статья: ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ЖАНРЕ "ПОТЕРЯННОГО РАЯ" ДЖ. МИЛЬТОНА В РОССИИ XIX - НАЧАЛА XX ВЕКА (2025)

В статье рассмотрено становление новых жанров в прозе Ирана первой половины XX в., не имевших аналогов в прошлом страны и определяющих вектор ее развития вплоть до настоящего времени. Этот процесс продемонстрирован на анализе основных произведений основоположника иранской исторической романистики Сан‘ати-заде Кермани. Научная новизна представленного исследования обусловлена отсутствием в иранистике специальных работ, посвященных как проблеме зарождения иранского исторического романа, так и его конкретным творческим воплощениям. Вне поля зрения специалистов остались и социокультурные импульсы, вызвавшие к жизни в этот период кардинальную перестройку всей литературной системы на персидском языке. В статье продемонстрирована взаимосвязь политического обновления иранского общества и появления нового исторического нарратива, отвечающего общественному запросу. Выявленное сочетание в генезисе жанра исторического романа двух составляющих — собственной средневековой традиции повествовательной прозы (дастан) и заимствованной европейской романтической представляет собой региональный вариант процесса формирования литератур Востока в новейшее время

В статье выявляется связь современной русской литературы с ее христианской культурной основой, опосредованная опытом русской классики, прежде всего творчества Ф. М. Достоевского. Эта традиция задает направление трансформации и актуализации ключевых библейских сюжетов, в частности Книги Иова, в новейшей отечественной словесности. Репрезентативным примером является роман В. А Залотухи «Свечка» (2015). В статье определяется место этого произведения в традиции художественно-философского осмысления христианской картины мира. Книга Иова в этом плане оказывается наиболее активным элементом интертекста современного романа и универсальным ключом к его смысловой структуре. Судьба главного героя в произведении В. Залотухи целиком укладывается в сюжетную схему библейской книги: испытание праведника незаслуженным страданием. При этом праведность главного героя показана в комическом ключе, что отсылает к целому ряду типологически близких героев (от Дон Кихота до князя Мышкина). Присутствует в романе и мотив поиска автором героя, соотносящийся с традицией Künstlerroman’а. Целостный смысл романа «Свечка» как истории пути человека к Богу организован сочетанием этих сюжетно-образных структур. В полном согласии с русской литературной традицией, и прежде всего с традицией Достоевского, такой путь пролегает через символическую смерть и духовное воскресение героя

Исследование посвящено раскрытию философско-религиозных основ романа В. Дудинцева «Белые одежды», в котором получил проявление пасхальный архетип русской литературы. В тексте романа реализована триада «Закон — Беззаконие — Благодать». Герои текста, прежде всего ученый Федор Иванович Дежкин, совершают движение от ветхозаветного Адама к искупленному страданиями и воскресением Христа человеку. В романе показано, как покорное и доскональное исполнение законнических установок, соотносимое как с ветхозаветными образами, так и с образом Великого инквизитора, явно указывающим на связь произведения В. Дудинцева с романом Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», может привести к погружению в Беззаконие, заставляющее человека отказаться даже от кровных связей. В результате насаждающий исполнение Закона человек начинает воображать себя познавшим добро и зло богом, который вправе распоряжаться судьбами других. Для демонстрации развития человеческой души от законнического состояния к благодатному В. Дудинцев использует многочисленные библейские образы (первый человек Адам, Авраам, царь Давид, Юдифь, поражающая Олоферна), цитаты из Нового Завета, аллюзии на слова Христа о смысле Его Пасхальной жертвы за людей. Подлинное познание добра происходит только через смиренную готовность пожертвовать собой, поскольку добро, по мысли В. Дудинцева, есть страдание, плодом которого становится настоящее счастье, недоступное для тех, кто стремится лишь к собственному благу. В эпилоге романа получает воплощение пасхальное мировосприятие: жертва за других позволяет достичь Благодати и, в конечном итоге, победить смерть.

Михаил Булгаков однажды назвал Николая Эрдмана «Сухово-Кобылиным XX века». Для этого, разумеется, имелось достаточно оснований. Однако не в меньшей степени его можно было бы называть и «Гоголем XX века». В драматургическом наследии Эрдмана уже выявлено немало подтверждений такого представления о нем. В особенности показательна в данном отношении его знаменитая, но так и не поставленная при жизни драматурга пьеса «Самоубийца» (1928). Характер творческого диалога Николая Эрдмана с Николаем Гоголем в этой пьесе и составляет содержание первого раздела настоящей статьи. Тем не менее центральной коллизией своей пьесы Эрдман обязан не Гоголю, а Достоевскому. Эта мысль проводится в статье посредством многочисленных текстуальных сопоставлений. С одной стороны, они подтверждают и иллюстрируют существенные интертекстуальные связи знаменитой эрдмановской пьесы с одним из самых известных романов «Великого пятикнижия» Достоевского, с другой — призваны выявить характер творческого преломления Эрдманом «достоевской» темы в рамках его драматургического произведения. По всей видимости, ее преломление имеет многосторонний и разноаспектный характер. Это и стилизация одного героя (Феди Питунина) под Кириллова (а отчасти, по-видимому, и под Смердякова), и травестирование Кириллова в образе Подсекальникова. В то же время в образе последнего через его комически обыгранное жизнелюбие воспроизводится внутреннее утверждение самим Достоевским латентно звучащего в «Бесах» идеала «живой жизни». Будучи противопоставлен Кириллову, Семен Семенович нисколько не противоречит художественной логике создателя этого образа. Несмотря на всю пародийность Подсекальникова по отношению к Кириллову, Эрдман лишь кажущимся образом отрицает Достоевского, а, по существу, внутренне солидаризируется с ним

В статье рассмотрены нетранслитерированные лексемы, идиомы и фразеологические сочетания, реминисценции античной литературы в произведениях М. Кузмина, имеющих различную жанровую природу и написанных в разные годы, проанализированы факты цитирования памятников классической словесности, прояснено значение греколатинской языковой культуры в поэтике автора. Греко-латинские вкрапления выполняют не только структурообразующую и интертекстуальную функции, но и обогащают содержание произведений, наполняя их центральные образы «вечной» семантикой. Каждое из рассмотренных выражений (Sine sole sileo, Victori Duci, et coetera, Θάλασσα, Ἄβραξας, Pax Romana, Fides Apostolica…, Orbis pictus, Natura naturans…, Ultima Thule) обладает уникальным значением: от метафоры творчества и образа духовного наставника до эротического намека, символа тайного знания, имперского мифа, исповедального мотива и культурной памяти. Источниками греко-латинской фразеологии для Кузмина служили эпические поэмы и лирические тексты древних авторов (Вергилий, Гораций), греческая историография (Геродот, Ксенофонт), ассимилированная идиоматика латинского языка, представленная в произведениях русской поэзии (А. Фет, К. Бальмонт), а также опирающийся на латинский лексический субстрат философский тезаурус европейской мысли Нового времени (Б. Спиноза). Интерес к античности сохранялся на протяжении всего творческого пути Кузмина, проявляясь в разных формах и обстоятельствах, а греческий и латинский языки, наряду с языками современных романских культур, составляют фундамент его лингвалитета

В статье на примере рассказа А. П. Чехова «Толстый и тонкий» демонстрируется, как именно происходит трансформация «смешного» в «грустное» в прозе писателя и манифестируется дивидизация чеховского персонажа. Интонационные, синтаксические, смысловые текстуальные следы подобной дивидизации предвосхищают те трансформации, которые происходят позже в литературе Серебряного века. Прослеживаются изменения текста от первой редакции ко второй. Исследуются рецептивные механизмы смехового эстетического эффекта. В статье пересматривается традиционная схема социологического прочтения рассказа, построенная вокруг концепта «маленького человека» (выдвигающая на первый план гоголевскую традицию у Чехова) и не учитывающая кардинальные сдвиги в чеховской поэтике, которые имеют свое продолжение в литературе XX века. Однако же, наряду с трансформацией, Чехов все-таки наследует определенной линии в истории русской литературы. Ее неверно называть «гоголевской», локализуя исключительно XIX веком, поскольку в большом времени отечественной культуры эту «линию» можно обозначить как наследование автором христианской традиции в понимании человека.

В статье рассмотрен вопрос о том, каким образом Л. Н. Толстой, опираясь на фольклорный источник, создал самостоятельное художественное произведение, отражающее ключевые положения его религиозно-философской и эстетической доктрины 1880-х гг.; исследованы механизмы поэтической переработки исходного текста, в том числе символическая переориентация, структурные сдвиги и изменение жанровой природы рассказа. В статье подробно проанализированы художественные приемы, с помощью которых Л. Н. Толстой переработал народную легенду в рассказе «Зерно с куриное яйцо»: усилил символическое значение ключевых образов (в частности, зерна), сместил фокус повествования с царской власти на народную мудрость, ввел фигуры дополнительных персонажей, таких как мудрецы, и изменил структуру повествования, придав ей черты философской притчи, в которой выражены его социальнонравственные и религиозные убеждения. Особое внимание уделено заглавию рассказа и его роли в интерпретационной рамке текста. В контексте эстетических взглядов Толстого («Что такое искусство?», «Так что же нам делать?») произведение осмысляется как философская притча, выражающая утопические представления о «золотом веке», моральное превосходство народа и критику социального неравенства. В народных рассказах Л. Н. Толстого художественная простота сочетается с глубоким философским содержанием и просветительской задачей, что позволяет рассматривать рассказ «Зерно с куриное яйцо» не только как переработку фольклорного материала, но и как самостоятельные произведения с ярко выраженной авторской позицией. Несмотря на концептуальную насыщенность и важное место в религиозно-философской системе взглядов Толстого 1880-х гг., рассказ «Зерно с куриное яйцо» до сих пор остается малоизученным в отечественном литературоведении и требует комплексного поэтического и текстологического анализа, учитывающего его рукописную историю, фольклорные источники и эстетический контекст эпохи. В статье дан комплексный анализ рассказа, а также показана его связь с философскими и экономическими идеями Толстого

В статье проанализирован эпизод, в котором Разумихин предлагает Раскольникову для спасения его от голода и нищеты перевести с немецкого языка половину брошюры, которую в конце концов называет «Человек ли женщина?». Исследователи установили, что Достоевский здесь указывает на «Внутреннее обозрение» Г. Елисеева и книгу Агриппы Неттесгеймского «О благородстве и преимуществе женского пола», однако интерпретировали эту ссылку как самое общее указание на актуальность женского вопроса в эпоху создания романа и предположили, что прямую ссылку Елисеева на книгу Агриппы Достоевский вообще должен был счесть мистификацией. В статье показано, что этот «смешной» «проходной» эпизод очень важен в идейной структуре романа и задумывался автором в почти не измененном виде с самого начала, то есть он представляет собой одну из несущих идейных конструкций произведения. Показано также, что Достоевский читал и широко задействовал в «Преступлении и наказании» не только «Обозрение» Елисеева (например, для снятия романтического флера с теории «двух разрядов»), но и книгу Агриппы. Последнее устанавливается обнаружением аллюзий на тот текст из нее, который не был процитирован у Елисеева — аллюзий, присутствующих в очень значимых местах романа Достоевского, не понятных до конца без учета этой книги, и наоборот, в свете ее обретающих ясность. Таково, например, упоминание Авраама перед финальным сердечным обращением Раскольникова к Соне. В статье сделано также предположение, что Достоевский читал не только эту книгу Агриппы

В статье проанализирована пьеса, прошедшая в современной Гоголю критике почти незамеченной. Это восемь драматических сцен, объединенных под общим названием «Лакейская». Рассмотрен целый поток недоразумений, от важных и до курьезных, возникавших при восприятии и интерпретации «Лакейской» в последующей литературе. Впервые предложено целостное изучение авторского замысла пьесы. Драматические сцены рассмотрены как средоточие общественно-политических взглядов писателя, изучающего взаимосвязанную психологию лакейства и барства. Подытожены воззрения писателя на народную жизнь, а также прослежено влияние на Гоголя христианской агиографии. Дан обзор литературных произведений, оказавших влияние на создание «Лакейской». В статье подчеркнут устойчивый для всего гоголевского творчества характер поднятых в пьесе социальных проблем; отмечен прообразовательный, «притчеобразный» (в гоголевском понимании этого слова) замысел «Лакейской» и ее автобиографический подтекст. Особое внимание уделено религиозной проблематике пьесы и полемическому отражению в ней идей шотландского экономиста А. Смита о промышленном разделении труда. В качестве отдельного источника, послужившего материалом при создании Гоголем образов слуг, привлечена статья неизвестного автора о положении крепостных крестьян в Малороссии, сохранившаяся в бумагах писателя. «Неожиданным» образом «малоза метная» «Лакейская» оказывается в самой гуще многолетних раздумий Гоголя. Главный итог гоголевского художественного анализа обобщен в выводе, что свое достоинство человек обретает в Церкви, в служении Богу, тогда как общество без Бога превращает его в «лакея».

В статье проанализирован цикл литературных путешествий по подмосковным усадьбам А. Ф. Воейкова («Прогулка в селе Кускове», «Царицыно», «Воспоминание о селе Савинском и о добродетельном его хозяине»), опубликованных в периодической печати в 1820-х гг., в контексте с выполненным Воейковым в 1800–1810-х гг. переводом дидактической поэмы Жака Делиля «Сады, или Искусство украшать сельские виды». Установлена художественная и содержательная преемственность между переводом и подмосковно-усадебными очерками, в которых продолжается начатый в «Садах» литературный диалог с Делилем и полемика с его представлениями о русской природе и садово-парковой культуре. Особое внимание уделено фрагменту из 72 строк, посвященных Коломенскому, Гатчине, Тавриде, Петергофу, Царскому Селу, Архангельскому, Кусково, Люблино, Нескучному и Савинскому, которыми Воейков заменил 12 оригинальных строк Делиля с поверхностным описанием русских садов и природных пейзажей. Эти 72 строки стали своеобразным ядром ряда будущих литературных путешествий, где Воейков, с одной стороны, продолжает полемику с Делилем, подчеркивая ограниченность его знания русской природы и садово-паркового искусства, с другой, пользуясь свободой формы, жанра и объема, создает развернутые описания усадеб, дополняя пейзажные зарисовки историко-культурным и биографическим содержанием, включая детали владельческой истории, локальной топографии и культурной памяти

В статье проанализирован концепт «путь-дорога» в русских свадебных приговорах. В работе использованы опубликованные и архивные материалы XIX — конца XX в., в которых нашли поэтическое воплощение представления о дороге и передвижении участников свадьбы. В содержании приговоров отражено отношение к дороге, характерное для русской традиционной культуры в целом, восприятие дороги как локуса опасного, страшного, нечистого. Путь-дорога свадебного поезда трактуется приговорами как путешествие в иной мир. Как правило, описание дороги строится при сочетании формулы движения и пе реч ня пространственных объектов, которые распределяются на несколько семантикотематических групп (лесная, горная, болотная, водная, космологическая, группы элементов растительного и животного миров, также группы элементов со значением ‘обширное, бесконечное, необозримое пространство’ и со значением ‘населенные пункты, освоенное, обжитое пространство’). В мифопоэтических представлениях эти ландшафтные элементы, по большей части, маркируют чужое, опасное пространство; в текстах они употребляются с эпитетами, формирующими его качественную характеристику (частотные: крутой, высокий, темный, дремучий, топучий, долгий, чистый). Идея опасности усиливается за счет включения в описание элементов растительного и животного миров, придающих повествованию дополнительную выразительность и эмоциональность. Нахождение в пространстве дороги связано с опасностью для поезжан и представлено как испытание; в поэтических текстах обычно это ухудшение физического состояния, получение материального ущерба (реализуются темы замерзания или гипертермии, потери голоса, испытания голодом, разорванной одежды и потерянных нательных крестов). В анализируемых описаниях соединены представления о дороге как опасном, нечистом, полном рисков локусе и представления о той части жизненного пути персонажей ритуала, которая связана с процессом смены ими статуса.