Статья: Информированное добровольное согласие на медицинское вмешательство в Российской Федерации, США и ФРГ (2026)

В статье исследуется проблема применения общих сроков исковой давности, установленных гражданским законодательством, к антикоррупционным искам прокуроров. Автор выявляет существенное противоречие между цивилистическими принципами правовой определенности и стабильности оборота, на которых базируется институт исковой давности, и публично‑правовыми задачами противодействия коррупции, обеспечения неотвратимости ответственности и защиты основ конституционного строя. Рассматриваются противоположные научные позиции: от полного отрицания применимости исковой давности к таким требованиям до практической критики последствий ее применения. Исследуется правовая позиция Верховного Суда РФ, настаивающего на обязательном применении общих сроков в силу принципа равенства участников гражданского оборота. Доказывается, что сложившаяся судебная практика освещает серьезный законодательный пробел, не учитывающий публично‑правовую природу антикоррупционных исков. Аргументируется необходимость комплексной законодательной реформы, предлагается создание специального процессуального режима с дифференцированными сроками давности, исчисляемыми с момента обнаружения правонарушения, и перенос рассмотрения данных дел в рамки административного судопроизводства.

В статье анализируется место климатических проектов в государственном регулировании выбросов парниковых газов в России. Дается авторское определение понятия углеродного регулирования как целенаправленного воздействия государства на общественные отношения в сфере выбросов парниковых газов при помощи специальных юридических методов и средств для обеспечения публичных интересов в сокращении выбросов парниковых газов и/или увеличении их поглощения и предотвращении опасного антропогенного влияния на климатическую систему. Климатические проекты могут выступать инструментом диспозитивного (косвенного) метода углеродного регулирования, для полноценного раскрытия которого необходимо создать стимулирующие условия. К таким условиям отнесены: 1) установление регулируемым организациям ограничений на выбросы парниковых газов (квот) с возможностью их выполнения с помощью климатических проектов; 2) предоставление исполнителям климатических проектов государственной поддержки; 3) приоритизация товаров и услуг с низким или нулевым углеродным следом в госзакупках; 4) включение российских климатических проектов в международные системы компенсации выбросов парниковых газов, в частности в CORSIA ИКАО. Делается вывод, что законодательство по реализации климатических проектов должно развиваться с учетом общемировых тенденций к ужесточению требований к проектам, предусматривающим количественные ограничения на применение углеродных единиц, обеспечение гарантий долгосрочного сохранения результатов проектов природного поглощения (в том числе лесоклиматических проектов) и др. В этой связи российские правила реализации климатических проектов нуждаются в доработке.

Цифровая трансформация ставит под вопрос традиционные основы национального конституционализма, порождая диалектическое напряжение между адаптивностью и протекционизмом. Статья анализирует их взаимодействие как двух комплементарных стратегий обеспечения устойчивости правовой системы: первая работает через гибкую интерпретацию норм и институциональную адаптацию к цифровым вызовам, вторая через защиту ядра конституционной идентичности от нормативной диффузии. На основе сравнительного анализа практики Германии, Франции, Италии, США, России и Китая выявляется ключевой механизм синтеза этих подходов конституционная фильтрация, то есть селективная, рефлексивная инкорпорация внешних норм (включая нормы «мягкого» права и решения наднациональных судов) через призму национальных конституционных ценностей, процедурной легитимности и принципа пропорциональности. Эффективность современных правовых систем определяется способностью к критическому отбору: немецкий Identitätskontrolle, французский контроль за законом Avia, российская локализация данных и американский прагматизм в регулировании платформ реализуют этот механизм по‑разному, но с единым результатом сохранением суверенитета без изоляции. Выделены риски правового релятивизма при использовании термина «цифровой суверенитет» без судебного контроля и пропорциональности. Предложена модель рефлексивного правового иммунитета, где конституционная фильтрация становится не просто техникой, а формой устойчивого развития конституционного права в эпоху алгоритмической власти. Обоснована необходимость междисциплинарного подхода к цифровому конституционализму, алгоритмической справедливости и платформенному суверенитету.

В сферу применения Конвенции ООН об использовании электронных сообщений в между народных договорах 2005 г. входит подготовка, хранение и/или передача информации в бездокументарной форме сторонами заключенного или планируемого юридически значимого соглашения, при условии что коммерческие предприятия его сторон находятся в разных государствах. Конвенция применяется в отношении арбитражных соглашений, заключенных по модели обмена юридически значимой информацией, и охватывает такие современные способы заключения и фиксации арбитражных соглашений, как обмен электронными сообщениями, соглашения click-wrap и browse-wrap. Закрепленные в Конвенции критерии эквивалентности позволяют установить соответствие заключенных указанными способами арбитражных соглашений подлинному письменному арбитражному соглашению, подписанному обеими сторонами, и тем самым решить проблему действительности таких соглашений с точки зрения формы.

Киберпреступления составляют одну из актуальных внутренних и внешних проблем государства, борьба с которыми требует новых правовых и технических способов защиты от преступных посягательств в цифровом пространстве. В то же время киберпреступления носят в основном международный характер, успешная борьба с ними может идти только при тесном взаимодействии всех государств и их правоохранительных органов. Правовой основой такого взаимодействия является принятая в 2001 г. Будапештская конвенция, посвященная борьбе с киберпреступлениями, которая объединяет более 80 государств. Однако Россия вышла из работы по данной Конвенции вследствие норм, затрагивающих суверенитет нашей страны. Вместе с тем Россией и рядом других государств предложен новый проект конвенции по борьбе с киберпреступлениями, где предусмотрены новые, более эффективные механизмы взаимодействия правоохранительных органов государств, правовые и технические меры по борьбе с киберпреступлениями на современном уровне. В статье анализируется содержание данного проекта конвенции и его соотношения с Будапештской конвенцией и прогнозируются пути применения обоих международных актов.

В статье доказывается, что существенные различия в криминогенном потенциале (и, как следствие, в общественной опасности) вовлечения в совершение преступлений террористического характера (ч. 1, 1.1 ст. 205.1 УК РФ) и публичных призывов к осуществлению террористической деятельности (ст. 205.2 УК РФ) связаны в первую очередь с уровнем конкретики соответствующих высказываний, степенью их детализации. Психолого‑лингвистические исследования подтверждают, что призывы к конкретным действиям, постановка инструментальных задач, которые легко представить и спланировать, обладают гораздо большим мотивационным эффектом, чем побудительные высказывания общего характера. Эти закономерности работают и в сфере криминального рекрутинга: склонение к совершению конкретного террористического преступления с описанием его деталей (вид преступления, последовательность преступных действий, время, место и т. п.) обладает несравненно большим воздействием, чем общие призывы к террористической деятельности. Конкретика специального подстрекательства, предусмотренного частями 1, 1.1 ст. 205.1 УК РФ, заключается в том, что вербовщик склоняет другое лицо к террористическому преступлению (видовая конкретизация), детализируя при этом существенные индивидуальные признаки будущего преступления (фактическая конкретизация), что отличает его от публичных призывов к террористической деятельности, для которых такая конкретизация не характерна.

В условиях цифровизации современной экономики и социума на первый план выходят криминальные способы дистанционного завладения имуществом граждан обманным путем. Преступники всё чаще используют информационно‑телекоммуникационные технологии при реализации криминальных способов ввиду существующих трудностей в их поиске и идентификации. Принимаемые в настоящее время государственные меры в области противодействия дистанционным преступлениям только начинают давать результаты. Однако здесь наблюдается очевидное отставание правоприменительной практики как в уголовно‑правовой сфере, так и в отдельных гражданских институтах. Это обуславливает сложности в защите и восстановлении прав потерпевших по таким делам. «Эффект Долиной» породил неоднозначность в правоприменительной практике. Под угрозой оказался ряд гражданско‑правовых институтов, регулирующих оборот недвижимого имущества. «Бабушкины схемы» негативно влияют на стабильность рынка недвижимости. Проведенный автором анализ следственной и судебной практики позволил выявить основные проблемы, с которыми приходится сталкиваться правоприменителям при защите прав потерпевших от дистанционного мошенничества. Предложены пути разрешения коллизионных ситуаций в данной области.

Возможности искусственного интеллекта (ИИ) и его способность в той или иной степени заменить человека являются актуальной научной проблемой. Требуется серьезное теоретическое и эмпирическое изучение как положительных, так и отрицательных последствий этого неизбежного в будущем шага. Установлено, что в сфере уголовного судопроизводства, отличающегося значительным количеством данных, требующих учета, применение возможностей цифровых технологий и ИИ является необходимым и обещает выгоды, связанные со значительной экономией трудозатрат, упрощением процедур и уменьшением процессуальных сроков. Неоспоримыми достоинствами ИИ являются его свобода от некомпетентности, пристрастности, конъюнктурности и коррупционности. Вместе с тем внедрение ИИ в уголовный процесс несет в себе и определенные риски, связанные с тем, что на данном этапе своего развития ИИ не обладает рядом ключевых характеристик, свойственных только человеческому разуму. Автор делает вывод о необходимости создания программного обеспечения, способного в экспериментальном тестовом режиме разрешать условные уголовные дела, и накопления знаний о возможностях использования ИИ в уголовном процессе и потенциальных рисках его применения в реальном уголовном деле.

Статья посвящена комплексному анализу проблемы насилия и иных форм жестокого обращения в детско‑юношеском спорте с позиций трудового и уголовного права и с учетом международных стандартов защиты прав ребенка. Установлено, что международные акты, принятые в целях защиты ребенка от насилия, носят лишь декларативный характер. В статье отмечается, что ввиду отсутствия единой дефиниции термина «насилие», а также характеристики возможных злоупотреблений в спортивной среде правовое регулирование в Российской Федерации фрагментарно. Помимо этого, не выстроены процедуры раннего выявления случаев насилия и реагирования на них, а охранительных гарантий для несовершеннолетних спортсменов оказывается меньше, чем для других несовершеннолетних работников, что наиболее отчетливо отражается в ч. 4 ст. 348.8 ТК РФ. На материале Конвенции о правах ребенка и доктрины обоснована необходимость смещения акцента с декларативных норм на механизм контроля, который может функционировать по образцу существующей в США модели Safe Sport.

Автор обращает внимание на то, что, в отличие от обычных дел, где требуется рассмотреть исковое заявление и разрешить спор по существу, в делах о выдаче экзекватуры предметом судебного рассмотрения являются процессуально‑правовые факты. Необходимость установления данных фактов подтверждается анализом норм законодательства, определяющих основания к отказу в признании и приведении в исполнение иностранных решений, а также научными воззрениями. В то же время в статье демонстрируется специфика установления обстоятельств, свидетельствующих о противоречии иностранного решения публичному порядку Российской Федерации. Путем обращения к теоретическим знаниям о понятии публичного порядка, а также посредством анализа практики арбитражных судов автор выявляет, что для проверки иностранного решения на его соответствие публичному порядку суду необходимо устанавливать и факты материально‑правового характера. К ним относятся факты о субъектах и предмете спора, разрешенного зарубежным судом, а также об основаниях возникновения обязательства должника перед взыскателем.

Статья представляет собой авторскую концепцию юридической ответственности, которая предлагает ответ на системные проблемы как общей теории, так и конкретной классификации ее видов в гражданском праве. Автор последовательно критикует традиционные подходы, сводящие ответственность к мере государственного принуждения или негативным последствиям, демонстрируя, что они ведут к ее необоснованному отождествлению с наказанием. В качестве решения предлагается новая теоретическая конструкция, определяющая юридическую ответственность как особое правовое состояние правонарушителя самостоятельный юридический факт, возникающий с момента совершения деликта. Именно это состояние является непосредственным основанием для возникновения охранительного правоотношения, в рамках которого реализуется конкретная санкция (схема «правонарушение → состояние ответственности → правоотношение наказания»). Такой подход позволяет четко разграничить ответственность и наказание, объяснить недопустимость дискреционного освобождения от ответственности и дать последовательные критерии для решения проблем правопреемства.

Основываясь на цивилистических методологических подходах, автор проанализировал понятие и правовую природу искусственного интеллекта (ИИ), технологий искусственного интеллекта (ТИИ), а также выявил особенности правоотношений, возникающих в результате причинения вреда при использовании ИИ (ТИИ). Искусственный интеллект и технологии искусственного интеллекта проанализированы с точки зрения их квалификации в качестве результатов интеллектуальной деятельности. Рассмотрена проблема квалификации ИИ и ТИИ как источников повышенной опасности, предложены пути ее решения. Проанализированы основные доктринальные подходы к выявлению конститутивных признаков источника повышенной опасности, а также к определению условий привлечения лица к гражданско‑правовой ответственности в случае причинения вреда источником повышенной опасности. Выявлены лица, которые могут быть привлечены к гражданско‑правовой ответственности в случае причинения вреда в результате использования ИИ (ТИИ). Рассмотрен вопрос о совместном причинении вреда в результате использования указанного цифрового объекта. Исследование базировалось на анализе норм российского гражданского законодательства, цивилистической доктрины, правоприменительной практики.

Актуальность исследования определена тем, что в российском законодательстве собственные акции (доли), приобретенные хозяйственным обществом, продолжают рассматриваться в качестве имущественного блага, имущественного актива. Законодательство некоторых зарубежных стран, например США, Великобритании, Швейцарии, запрещает определять собственные акции как актив, поскольку их приобретение организацией приводит к ее «обеднению», что обосновывается в том числе экономико‑бухгалтерским содержанием такой операции. Одновременно с этим в законодательстве обозначенных зарубежных стран операции с собственными акциями квалифицируются в качестве операций с капиталом и не подпадают под налогообложение прибыли. Особое внимание уделяется теоретическим представлениям ученых из США, поскольку в этой стране имеется сформировавшаяся за последние 100 лет практика правовой квалификации операций с казначейскими (собственными) акциями в целях налогообложения. Выделяются две основные точки зрения: 1) собственные акции квалифицируются в качестве актива, а значит, операции с ними попадают в сферу налогообложения; 2) собственные акции не являются активом, и операции с ними квалифицируются в качестве операций с капиталом, а значит, не попадают в сферу налогообложения прибыли. Вторая точка зрения в настоящее время является доминирующей, но осталась без должного внимания в российском научном сообществе. Перспективы развития темы исследования состоят в обсуждении вопроса в части квалификации операций с собственными долями (акциями) в качестве операций с капиталом и инкорпорировании этого принципа в российское корпоративное и налоговое законодательство.

Объектом административного правонарушения в сфере пассажирских перевозок могут быть общественные отношения как в сфере безопасности дорожного движения, так и в сфере защиты прав потребителей в случае оказания услуг. С помощью общенаучных методов изучена проблема пересечения объектов данных административных правонарушений, проанализирована допустимость возложения двойной ответственности. Проведен анализ судебной практики и мнений исследователей, выделены особенности административных правонарушений в сфере пассажирских перевозок, которые учитываются судебными органами при рассмотрении дел. Выявлена особенность возложения административной ответственности в сфере пассажирских перевозок в части возможности привлечения индивидуальных предпринимателей за нарушения и в сфере безопасности дорожного движения, и в сфере защиты прав потребителей. Выработаны рекомендации по совершенствованию правоприменительной практики в сфере пассажирских перевозок автомобильным транспортом.

В статье выявляется доктринальный и правоприменительный пробел, связанный с тем, что обращения граждан, поступающие в ходе ежегодной прямой линии с Президентом РФ, будучи формой реализации конституционного права, закрепленного в ст. 33 Конституции РФ, не подпадают в полной мере под действие специального Федерального закона «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации». На основе анализа юридических признаков обращения и научных трудов обосновывается тезис об особой правовой природе данных обращений. Доказывается, что специфика формы (устная публичная и в режиме реального времени), субъекта‑адресата (глава государства как гарант Конституции) и порядка рассмотрения таких обращений исключает возможность применения к ним законодательно установленных процедурных норм, но не отменяет их конституционно‑правового значения. Сделан вывод о необходимости доктринального осмысления данного феномена как особого, «публично‑правового» механизма прямой демократии и обратной связи, требующего либо расширения сферы действия упомянутого федерального закона с учетом его специфики, либо признания подобных обращений самостоятельным институтом конституционного права.