Статья: Сикхи в эпоху Могольской империи: взаимодействие и синкретизм с религиями Индостана и пограничных территорий (2026)

Предлагаемый обзор посвящен теологическому исследованию религиозного радикализма в мультирелигиозном и секулярном контексте современной эпохи, предпринятому в монографии швейцарского исследователя Р. Бернхардта «Теология религии как критика религии» (2023). Прежде всего, освещаются истоки религиозного фундаментализма: предпринимается попытка изучить его генезис и этиологию, задействуя обширный арсенал религиоведческих методов, а также представить основные мотивы, объясняющие его природу и появление. В связи с этим обсуждается проблема религиозной толерантности: автор излагает ее исторический контекст и предлагает современное обоснование в духе протестантской традиции. Вместе с тем рассматривается положение христианства в условиях постхристианоцентризма и возникающих при этом вызовов – релятивирования принципиальных вероучительных положений и практик, кульпабилизации христианского этоса. Основное внимание уделяется следующим проблемным топосам: притязанию на абсолютность, эсхатологическому дискурсу и его проекциям, а также «абьюзивным» нарративам из Библии. Стратегии решения предложенных проблем направлены прежде всего в сторону герменевтических процедур, которые, по мнению автора, должны согласоваться с духом христианского предания и базовыми человеческими ценностями. Значительный акцент делается также на изучении вопроса «бессознательных» форм причастности к христианству, особенно актуального для современности, предлагающей широкий выбор альтернативных мировоззренческих позиций и духовных практик.

В публикации предлагается перевод отрывка из сочинения лютеранского миссионера нач. XVIII века Бартоломеуса Цигенбальга (1682–1719). С 1706 года Цигенбальг жил на юге Индии, в Тамилнаду (город Транкебар), где возглавлял христианскую общину Датской королевской миссии. Выполняя обычную для миссионера работу, пастор одновременно внимательно изучал традиции и верования местных жителей. Результаты его исследований отражены в многочисленных письмах и отчетах, регулярно пересылавшихся из Транкебара в Европу. Большая их часть с момента первой публикации никогда не переиздавалась. Однако помимо писем и отчетов Бартоломеус Цигенбальг создал два фундаментальных сочинения: «Генеалогия малабарских богов» (“Genealogie der Malabarischen Götter”) и «Малабарское язычество» (“Malabarisches Heidentum”). Обе эти книги были изданы лишь через много лет после смерти автора. «Малабарское язычество» – менее известное сочинение пастора. Между тем оно является подлинной энциклопедией жизни Тамилнаду в XVIII в. Значительная часть книги посвящена вопросам религиозного характера. Предлагаемая глава содержит основные сведения о тамильском пантеоне. Перевод сопровождается вступительной статьей и комментариями, которые позволяют лучше разобраться в специфике южноиндийской модификации индуизма.

Рассматриваются различные версии аберрации, связанной с идентификацией отношения начального и раннего буддизма к другим религиозным и философским традициям Индии в качестве открытого плюралистического мировоззрения. В версии Джона Хика, Ганса Кюнга и их последователей это отношение сознательно трактуется как однозначный антипод узкого эксклюзивизма авраамических религий, прежде всего христианства, тогда как некоторые другие религиоведы достаточно искренне путают плюрализм с инклюзивизмом – миссионерской инкорпорации чужого в качестве своего. В статье предлагается различать две разновидности буддийского инклюзивизма – доктринальный (трактовка чужих воззрений как не узнанного буддийского) и нарративномифологический (включение «первых лиц» брахманического пантеона в служителей Будды и его учеников). На конкретном примере одного из разделов Самъютта-никаи Палийского канона (которая впервые предстает перед читателем в русском переводе) демонстрируется претворение главы ведийских богов Индры (вместе со всей его «свитой») в проповедника учения Будды, готовившегося к этой миссии в даже в течение предшествовавших своих рождений, и демонстрируемый здесь тип «наступательного инклюзивизма» (который был впоследствии перенят очень успешно и индуизмом – как раз в конкуренции с буддизмом в первую очередь). Этот инклюзивизм противопоставляется тому «инклюзивизму политкорректному», который робко и компромиссно концептуализировался католическими теологами в преддверии и после Второго Ватиканского собора.

В статье ставится проблема полиморфизма применительно к джайнизму – философско-религиозной традиции, возникшей в V в. до н. э. в Индии и существующей по настоящее время. Автор обращает внимание на изначальное существование внутри джайнской общины двух форм религиозной практики – джинакальпа («образ жизни Джины») и стхавиракальпа («образ жизни старейшин»), что предполагает признание легитимности как минимум диморфизма на уровне поведения. В области теоретической рефлексии полиморфизм описывается на примере различных толкований главного инструмента джайнской эпистемологии – «теории неодносторонности» (анэкантавада) и ее составной части – «теории точек зрения» (наявада), которые подверглись существенной реинтерпретации в XX–XXI вв., приобретя значение «интеллектуальной ахимсы». Поддерживая выдвинутую В. Хальбфассом идею джайнского «горизонтального» инклюзивизма в противовес индуистскому «вертикальному», автор статьи прослеживает эволюцию анэкантавады в истории джайнизма и приходит к выводу, что для адаптации своей традиции к изменившимся условиям современные джайны превращают локальную, узкоконфессиональную доктрину, первоначально используемую в качестве средства для построения собственной идентичности на поле полемики, в инструмент глобального общечеловеческого диалога, который позволяет им найти общие точки соприкосновения с представителями других общин и вписать джайнизм в контекст межкультурной философии.

Статья посвящена образу иноверца и его функциям в ранней суфийской агиографии (XI–XIII вв.) и рассматривает, каким образом житийные нарративы конструируют границы между «своими» и «чужими» в контексте институализации суфизма и формировании культа наставников. В тексте статьи очерчиваются основные рамки мусульманских представлений об иноверцах, восходящие к Корану и Сунне, а также их развитие в назидательно-развлекательной прозе адаба и в сочинениях жанра «Историй о пророках», где закрепляются типовые сценарии обращения и покаяния. Анализ корпуса персидских агиографических текстов демонстрирует широкий репертуар сюжетов: от индивидуальных и массовых обращений под воздействием благодати и чудотворства наставника до ситуаций конфликта и испытания, внутримусульманской полемики и символического подчинения правителей духовной власти суфийского подвижника. Особое внимание уделяется мотиву зуннара как внешнего маркера религиозной инаковости и его суфийской реинтерпретации: в агиографии он превращается в метафору «внутреннего неверия» – гордыни и самодовольства правоверного. Статья подчеркивает преимущественно инструментальный характер фигур иноверцев в агиографическом нарративе, введение которых в повествование служит целому ряду целей – наставлению послушников, легитимации суфизма и укреплению авторитета суфийских наставников.

В статье поднимается вопрос реинтерпритации еврейского религиозного учения о человеке в философской традиции на примере трактата Филона Александрийского «О сотворении мира согласно Моисею». Труд Филона Александрийского представляет собой попытку пересказать адамический нарратив царственного статуса человека по отношению к окружающему миру через идеи творческой и посреднической функции Логоса между миром божественным и материальным. Истоком подобной позиции может быть конфликт, который Филон Александрийский пережил и описал в своих произведениях – погром 38 г. в Александрии. Межкультурные различия и разногласия между египтянами, евреями и грекоязычным населением римского Египта становятся стимулом для объяснения религиозного учения людям, выросшим в эллинистической культуре. Цель статьи – показать, как Филон Александрийский пересказывает миф о сотворении мира и человека, используя образы царственного наследования человеком божественных качеств Творца, сближая образы платонической и стоической философии с адамическими традициями, существовавшими в период раннего иудаизма. В статье последовательно рассматривается учение о Логосе как посреднике в передаче царственных функций людям и интерпретация природы и статуса человека в духе мистических учений данного времени. В качестве вывода отмечается, что Филон Александрийский использовал философскую терминологию не только для сближения еврейской и греческой культуры, но и дистанцирования их от египетской. Он раскрывает учение о царственном статусе человека адамической традиции для эллинистической философии, вводя новые представления о человеческой природе.

В статье анализируются разные интерпретации понятия партикуляризма в религиоведении и теологии религий. В контексте религии партикуляризм встречается в трех основных контекстах: (1) темы богоизбранности еврейского народа; (2) понимания спасения в христианстве в связи с сотериологией Кальвина и его учения о предопределении (“decretum particulare”); (3) в более широком смысле как представление отдельных групп верующих о собственной исключительности и возможности спасения только внутри своей собственной религиозной традиции или общины. Эти значения понятия партикуляризма можно назвать основными, наиболее часто встречающимися в научной литературе. Вместе с тем в теологии религий и исследованиях межрелигиозного диалога обсуждаемый термин получил дополнительные, специальные значения: (4) как позиция в рамках теологии религий (связанная с культурно-лингвистическим подходом Дж. Линдбека) и (5) как методологический принцип в изучении и других религий, который делает акцент на их уникальности, самобытности. Опираясь на обзорную статью Гэвина Да Косты «Христианская теология религий» и другие источники, демонстрируется, что словом «партикуляризм» в дискуссиях о теологии религий стали обозначать культурно-лингвистический подход Дж. Линдбека в рамках постлиберальной теологии. В этой перспективе партикуляризм, или «постлиберальный партикуляризм», рассматривается как четвертая основная позиция теологии религий наряду с эксклюзивизмом, инклюзивизмом и плюрализмом или же как разновидность эксклюзивизма. «Постлиберальный партикуляризм» смещает акцент с темы спасительности других религий на эксклюзивность, исключительность каждой из них в значении «несоизмеримости» смыслов, уникальности, самобытности каждой религии как культурно-языковой системы. В заключительной части статьи изучается использование концепции «постлиберального партикуляризма» в исследованиях в области межрелигиозного диалога, в том числе в компаративной теологии. В научной литературе практически отсутствуют работы, предлагающие развернутый анализ разных трактовок понятия партикуляризма как в общем религиозном контексте, так и в рамках теологии религий, что может приводить к путанице. Данная статья стремится заполнить эту лакуну и может быть полезной исследователям, интересующимся проблематикой теологии религий и межрелигиозного диалога.