Статья: СУДЕБНОЕ ОБЖАЛОВАНИЕ В ДОСУДЕБНОМ УГОЛОВНОМ ПРОИЗВОДСТВЕ: ПРЕДЕЛЫ И ПОРЯДОК (2025)

В статье рассматривается вопрос об ответственности операторов электронных торговых площадок за косвенное нарушение прав на товарные знаки. Автор затрагивает ключевой вопрос: в какой степени операторы торговых площадок должны нести ответственность за предотвращение и пресечение продажи контрафактных товаров. В статье также приводится сравнительный анализ практики в других странах, в частности в Китае, где были внедрены и соблюдались правила уведомления и высылки. Кроме того, в статье предлагается всестороннее исследование, позволяющее сбалансировать интересы правообладателей, платформ электронной коммерции и потребителей, обеспечивая справедливую защиту прав интеллектуальной собственности в цифровой экономике. В статье используется анализ судебной практики Соединенных Штатов и международной практики в области защиты товарных знаков. В нем рассматриваются законодательные инициативы и предлагаемые изменения в регулировании ответственности платформы. Также используются сравнительные исследования правовых систем США и Китая. Автор рассматривает и обосновывает возможные изменения в законодательной базе для повышения роли платформ в борьбе с контрафактной продукцией, а также оценивает существующие стандарты ответственности и их влияние на правообладателей. Чтобы сбалансировать интересы всех участников процесса онлайн-торговли, необходимы существенные изменения в ответственности за косвенное нарушение прав на товарный знак. Основное внимание уделяется необходимости активного сотрудничества между платформами и правообладателями для более эффективной борьбы с контрафакцией.

Текущее регулирование отношений, возникающих в связи с осуществлением основным обществом корпоративного контроля над дочерним (отношения подконтрольности), в российском праве является недостаточно ясным и последовательным. В законе, доктрине и судебной практике России не определены границы применения правил п. 2 и п. 3 ст. 67.3 Гражданского кодекса, поэтому они в равной мере применяются к отношениям подконтрольности, возникающим как на основании преобладающего участия в уставном капитале общества, так и на основании договора или из иных оснований. Подобная неопределенность правового регулирования вызывает серьезные трудности в догматической проработке и объяснении таких базовых конструкций, как право основного общества давать указания дочернему, солидарная ответственность основного общества по сделкам дочернего, заключенным во исполнение указания, ответственность основного общества перед дочерним за дачу ему невыгодных указаний. В связи с этим важной задачей является четкое определение правовой природы и особенностей таких категорий, а также встраивание их в имеющуюся систематику российского корпоративного права. Для достижения указанных целей в статье проводится анализ немецкой судебной практики и доктрины, где исследуются отношения подконтрольности на основании договора между зависимыми обществами, известные как институт «договорного концерна». Автор приходит к выводу, что солидарная ответственность основного общества по обязательствам дочернего основывается на доктрине «проникающей ответственности» и концепции «ответственности концерна за нарушение доверия», а право давать указания необходимо понимать как юридические действия основного общества по управлению исполнительным органом дочернего, объем которых определяется договором, но не может затрагивать компетенцию иных органов управления.

Сделан вывод, что исполнительные органы должны соблюдать обязанность заботливости при даче указаний обществу, а в ряде случаев к ответственности помимо основного общества в целом могут быть привлечены члены его исполнительных органов.

Статья посвящена исследованию на примере Австралийского Союза проблем работы с цифровыми активами в процедурах личного банкротства. Исследуются правовые и практические аспекты выявления, идентификации, установления контроля над цифровыми активами должника-физического лица с целью их включения в конкурсную массу для реализации в интересах кредиторов. Использованы диалектический метод, формально-юридический и юридико-догматический методы, а также методы системного анализа и правового моделирования. Ключевые результаты исследования демонстрируют, что цифровые активы существенно усложняют процедуру банкротства из-за своей децентрализованной природы, анонимности и трансграничности. Авторы выделили основные проблемные моменты, связанные с идентификацией владельцев активов, отслеживанием транзакций, получением контроля над криптокошельками должника, включением и возвращением цифровых активов в конкурсную массу, а также с оценкой их стоимости с целью реализации в рамках процедур банкротства, применяемых к физическим лицам. Установлено, что в Австралийском Союзе цифровые активы считаются имуществом в контексте банкротства, но при этом отсутствуют специальные нормы их регулирования в соответствующих процедурах. Правовой режим цифровых активов с точки зрения австралийского конкурсного права регулируется правовыми нормами, касающимися имущества должника в целом, которые приходится адаптировать ввиду уникальной нематериальной и децентрализованной природы цифровых активов. Разработанные регулятором практические рекомендации для лиц, управляющих активами должника и администрирующих соответствующие процедуры личных банкротств, включающие в себя различные методы выявления цифровых активов, рекомендации по анализу доказательств транзакций, механизмы взаимодействия с должником, охватывают далеко не весь спектр потенциальных проблем, которые могут возникнуть на практике.

Основные выводы исследования подчеркивают необходимость создания сбалансированного регуляторного подхода, который бы стимулировал добровольное раскрытие информации о цифровых активах и препятствовал недобросовестному поведению должников. Для недобросовестных должников следует развивать комплекс существующих мер, направленных на принудительное обнаружение цифровых активов и их включение или возврат в конкурсную массу.

Конвенцию ООН по морскому праву 1982 года нередко называют «Конституцией океанов»: она регулирует все виды использования Мирового океана и признана практически всеми государствами. Прошедшие полвека были временем интенсивного развития технологий и появления новых видов морской деятельности; потепление климата привело к подъему уровня моря и изменению делимитации во многих местах. Необходимо внесение поправок. Самым действенным средством являются ежегодные совещания государств-участников Конвенции, в которых принимают участие и государства, не участвующие в Конвенции, и международные организации. Совещание обсуждает отчеты органов, созданных Конвенцией, и это способствует выработке общего мнения. Принимаются также имплементационные соглашения. В ходе последнего по времени Совещания было отмечено, что растущее количество дел на рассмотрении Международного трибунала по морскому праву свидетельствует о доверии, которое ему оказывают государства. Отмечена также важность работы Органа по морскому дну, в мандат которого входит осуществление концепции общего наследия человечества, по разработке нормативной базы добычи минеральных ресурсов в Районе. Обсуждению подвергся также новый, не урегулированный Конвенцией вопрос, - о сохранении придонной среды в процессе разработок морского дна. Объектом обсуждения стали проблемы правопорядка в Северном Ледовитом океане, который в ходе Третьей конференции ООН по морскому праву был оставлен без внимания, поскольку тогдашняя ледовая обстановка не привлекала внимания к Арктике. Теперь, вследствие таяния полярных льдов, популярной стала идея распространения на Арктику общего морского правопорядка. По мнению автора статьи, это не соответствует международному праву: Конвенцию ООН по морскому праву следует квалифицировать как замкнутый договорный режим. Это обособленная часть международного права, и содержащиеся в ней нормы в принципе не распространяются на Северный Ледовитый океан. В целом же процесс внесения изменений в правопорядок, установленный Конвенцией - это обычно-правовое развитие договорных положений.

Важное значение для правового регулирования межгосударственных отношений имеют устные международные договоры. Практика их заключения имеет давнюю историю. Вместе с тем в науке исследованию этого уникального источника международного права уделяется незаслуженно мало внимания (по сравнению с письменными международными договорами). Это накладывает отпечаток на практику использования устных международных договоров, в том числе и на изучение этих вопросов в высших учебных заведениях. В науке международного права недостаточное внимание уделяется также уяснению места устных международных договоров в российской правовой системе, а также оценке возможности их использования в российской практике межгосударственных отношений. Чтобы восполнить этот пробел, в настоящей работе с позиций диалектического подхода и использования общенаучных и специально-юридических методов исследования произведена попытка раскрыть этот вопрос. Показано, какое место занимают устные международные договоры в современном международном праве. Приводятся примеры устных международных договоров в практике российского государства. Раскрыты вопросы правопреемства в отношении ранее заключенных устных международных договоров. Произведена оценка возможности использования устных договоров в российской правовой системе применительно к положениям Конституции России. Выдвинуты предложения по совершенствованию российского законодательства, позволяющие более плодотворно осуществлять международную правотворческую деятельность, используя в необходимых ситуациях устные международные договоры. Показано, что несмотря на то, что в российском законодательстве отсутствуют нормы, посвященные устным международным договорам, Россия имеет неотъемлемое право на их заключение. Данное право, как и существование устной формы международных договоров, основывается на общепризнанных принципах и нормах международного права, подтверждено в международных договорах, участником которых является Российская Федерация. Отмечено, что порядок заключения, действия, изменения и прекращения устных международных договоров пока регулируется нормами международных обычаев и общими принципами права, большинство которых применимо и к письменным международным договорам.

Расширение спектра и изменение характера односторонних санкций отдельных государств привело к появлению нового термина - «вторичных» санкций (в противовес более традиционным «первичным» санкциям). В ответ отдельные государства и их союзы стали принимать законы, направленные на достижение в первую очередь политических целей с помощью контрсанкций. Практически большинство действующих в различных странах законов о блокировке содержат положение о несоблюдении, запрещающее частным лицам и организациям соблюдать, например, законы США о санкциях, которые применяются за пределами этой страны и имеют экстерриториальный характер. Блокирующие законы являются важными вехами в продолжающихся дебатах о нелегитимности вторичных санкций. Реализация положения о несоблюдении подверглась резкой критике за создание ситуации, при которой частные операторы сталкиваются с дилеммой: в каком случае соблюдение закона о блокировке приведет к нарушению тех же правил о санкциях США, а в каком - vice versa. Санкционное давление связано зачастую с необходимостью субъектов одного государства приспосабливаться к применимости более чем одной правовой системы с противоположными векторами законодательной политики. Таковы правовая действительность и естественное следствие современного многополярного мира. Используя блокирующие законы в качестве внутренних правовых механизмов, государства не только способствуют соблюдению международных стандартов экстерриториального правотворчества, сокращая ссылки на заблокированные иностранные нормы, но и защищают собственные суверенные интересы, регулируя степень применимости иностранного права и уменьшая количество нормативных обязательств, которые субъекты данного государства вынуждены порой выполнять vis-à-vis к множеству других правопорядков. Тем временем геополитическая конкуренция в этом контексте породила интенсивное, острое юридическое соперничество и коллизии при правовой регламентации экономических отношений в глобальном трансграничном пространстве, которые еще предстоит преодолеть современной цивилизации.

В статье исследуются проблемы принятия наследства фактическим (неформальным) способом несовершеннолетним наследником, а также анализируются правовые последствия, встающие перед таким наследником в связи с принятием наследства. Установлено, что фактическое принятие наследства является сделкой, совершаемой путем конклюдентных действий. Несовершеннолетние наследники, достигшие возраста шести лет, вправе совершить такую сделку самостоятельно, поскольку она направлена на безвозмездное получение выгоды и не требует нотариального удостоверения или государственной регистрации. От имени малолетнего наследника фактически принять наследство может законный представитель, действующий в его интересах. Бездействие законного представителя, приведшее к пропуску срока для принятия наследства несовершеннолетним наследником, не препятствует восстановлению этого срока в судебном порядке, как только такой наследник станет совершеннолетним. Предлагается закрепить в гражданском законодательстве презумпцию принятия наследства несовершеннолетним наследником. Данное положение позволит в большей степени гарантировать наследственные права несовершеннолетнего наследника и обеспечит стабильность имущественных отношений. Собственник имущества несет бремя его содержания. Если ребенок является малолетним, юридические действия по исполнению обязанностей по содержанию унаследованного ребенком имущества возлагаются на его родителей (иных законных представителей), что вытекает из гражданского законодательства. Вместе с тем в законодательстве не определены правовые основания несения подобных обязанностей родителями (усыновителями, попечителем), если собственником унаследованного имущества является несовершеннолетний в возрасте от 14 до 18 лет. Сформированный в практике применения жилищного законодательства подход, предполагающий возложение на родителей обязанностей оплаты коммунальных услуг на жилое помещение, принадлежащее на праве собственности ребенку в возрасте от 14 до 18 лет, нуждается в законодательном обосновании.

В юридической литературе значительное внимание традиционно уделяется правовой природе договора о технологическом присоединении в электроэнергетике. Однако практически отсутствуют работы, в которых проводится правовой анализ характера заявки на технологическое присоединение. В дополнение к этому недостаточно исследованным является вопрос правового значения технических условий, выдаваемых сетевой организацией, по общему правилу, до заключения договора. Вместе с тем правила, порядок и условия направления заявки и выдачи технических условий влияют на правовую природу, так как определяют и ее, и порядок признания договора о технологическом присоединении заключенным. Последнему вопросу в научных и практических публикациях также уделяется незначительное внимание в части возможности признания договора заключенным в связи с подготовкой сетевой организацией технических условий на основании заявки. В настоящей работе показано несовершенство правовой трансплантологии и применения в законодательстве об электроэнергетике ряда правовых инструментов, предусмотренных гражданским законодательством. С одной стороны, в законодательстве декларируется распространение на договор о технологическом присоединении специального правового режима публичного и обязательного договора. С другой - установленный подзаконными актами порядок его заключения не соответствует правовым моделям таких договоров, поскольку игнорирует содержание этих правовых инструментов и искажает его. Так, непризнание заявки о технологическом присоединении офертой о заключении этого договора исключает не только возможность ее акцепта сетевой организацией посредством конклюдентных действий путем направления заявителю технических условий, но также нарушает непосредственно публичный характер договора. Указанное, в свою очередь, исключает возможность заявителя требовать у сетевой организации исполнения технических условий. Заявитель лишь имеет право требовать у сетевой организации заключения договора. Таким образом, при его заключении предложено использовать правовую модель договора о присоединении. В таком случае допускается полноценное применение к отношениям по технологическому присоединению правил о публичных и обязательных для заключения договорах.

Цифровые платформы, формируя рынок труда платформенной экономики, создают правовые вызовы в регулировании рабочего времени, усугубляемые неэффективностью традиционного трудового законодательства. Формальная автономия трудящихся платформ маскирует алгоритмический контроль, при котором отсутствие фиксированных смен сочетается с зависимостью от предписаний и алгоритмов платформ. Юридическая неопределенность рабочего времени на цифровых платформах, смешивающего активную деятельность с периодами онлайн-доступности, оставляет трудящихся незащищенными перед цифровым контролем и эксплуатацией. В качестве способа преодоления проблем платформенных форм распределения рабочего времени и практической неэффективности классического подхода к нормативному регулированию рабочего времени предлагается теоретическая концепция времени подключения. В рамках концепции времени подключения признается, что факт подключения к платформе формирует обязательную меру труда, ограничивающую автономию работника. Время подключения интегрирует активные и пассивные режимы онлайн-доступности в единую правовую конструкцию. Активное время подключения, связанное с выполнением трудовых задач, понимается через пределы продолжительности и гарантии оплаты, тогда как пассивное время подключения (ожидание заказов, поддержание рейтинга, готовность к заданиям) признается трудовой деятельностью, требующей компенсации за готовность к труду и ограничивающей личную автономию. Предлагается включить категорию время подключения в правовое поле, установив: максимальную продолжительность периодов онлайн-доступности в сутки/неделю; минимальную оплату за время подключения, даже при отсутствии активных задач; гарантии отдыха, исключающие непрерывную включенность в работу. Отмечается, что предложенные в исследовании правовые инновации недостаточны без технологического подхода к ним: государству необходимо внедрить системы алгоритмического регулирования и мониторинга для автоматизации контроля за временем подключения. Институционализация времени подключения позволит трансформировать абстрактные нормы в исполняемые правила, устраняя асимметрию рисков между платформами и работниками, а также устанавливая регулятивную субъектность государства в условиях платформенной экономики.

В условиях активного внедрения автоматизированных систем принятия решений и систем искусственного интеллекта в деятельность органов публичной власти актуализируется проблема поддержания надлежащего уровня прозрачности государственного управления, имеющая критическое значение для соблюдения принципов верховенства права и защиты фундаментальных прав граждан. Настоящая работа ставит целью провести комплексную систематизацию и критический анализ сложившихся в российском и зарубежном праве, а также в правовой теории подходов к решению указанной проблемы.

Методологическую основу исследования составили общенаучные (анализ, синтез, системный подход) и частные (сравнительно-правовой, формально-юридический) методы изучения. В статье рассматриваются концептуальные основания и практические вызовы реализации требований прозрачности и объяснимости автоматизированного принятия решений и систем искусственного интеллекта, включая их роль в повышении доверия, обеспечении подотчетности, предотвращении дискриминации и укреплении легитимности публичного управления. Основное внимание уделено критическому анализу широкого спектра механизмов прозрачности (классифицируемых, в частности, по направленности на систему в целом или на отдельное решение, а также по моменту сообщения информации - ex ante или ex post): раскрытие порядка или логики принятия решений, «право на объяснение», контрфактологические объяснения, раскрытие данных и программного кода/модели, аудит и общественный контроль, информирование о применении, а также использование объяснимых/интерпретируемых моделей и иных технических решений. По каждому механизму выявлены преимущества, недостатки и трудности реализации - конфликт с защитой интеллектуальной собственности, техническая затрудненность имплементации и интерпретации, «эффект Расёмона» и фундаментальная проблема «черного ящика» систем искусственного интеллекта.

Обосновывается вывод о недостаточности применения отдельных инструментов и необходимости разработки гибкого, риск-ориентированного и контекстуально-зависимого комплексного подхода. Подчеркивается актуальность имплементации адаптированных и системно увязанных механизмов в российское законодательство для поддержания надлежащего уровня прозрачности в условиях автоматизации государственного управления в России.

В эпоху активного освоения искусственного интеллекта (ИИ) перед юристами встает вопрос, как решить проблему «черного ящика», непонятности и непредсказуемости решений, принимаемых искусственным интеллектом. Разработка правил, обеспечивающих прозрачность и понятность алгоритмов ИИ, позволяет вписать его в классические правоотношения, устраняя угрозу институту юридической ответственности. В частном праве защита потребителей перед лицом крупных онлайн-платформ выдвигает прозрачность алгоритмов на первый план, меняя само обязательство по предоставлению информации потребителю, которое теперь описывается формулой «знать + понимать». Аналогично и в праве публичном - государства не в состоянии должным образом защитить граждан от вреда, причиняемого зависимостью от алгоритмов при оказании государственных услуг. Противопоставить этому можно только знание и понимание функционирования алгоритмов. Требуется принципиально новое регулирование, позволяющее ввести использование искусственного интеллекта в легальные рамки, в которых следует формулировать требования к прозрачности алгоритмов. Эксперты активно обсуждают создание нормативной базы для формирования системы наблюдения за внедрением и использованием технологий ИИ. Разрабатываются меры «политики алгоритмической подотчетности», фреймворк «Прозрачность через проектирование» с акцентом на постоянном взаимодействии с заинтересованными сторонами и организационной открытости, обосновывается внедрение объяснимых систем ИИ. В целом предлагаемые подходы к регулированию ИИ и обеспечению прозрачности схожи, равно как и прогнозы о смягчающей роли прозрачности алгоритмов ИИ в вопросах доверия к ИИ. Интересна концепция «алгоритмического суверенитета», относящаяся к способности государства управлять разработкой, развертыванием и воздействием систем ИИ в соответствии с собственными правовыми, культурными и этическими нормами. Обеспечение прозрачности алгоритмов ИИ - направление общей политики управления в области ИИ, важнейшей частью которой является этика ИИ. Несмотря на кажущуюся универсальность, этика ИИ не всегда учитывает все разнообразие этических конструкций в разных уголках мира, что демонстрирует африканский пример и опасения алгоритмической колонизации.