Статья: «На пульсе времени». К 90-летию со дня рождения Ю. В. Богданова (2022)

ОстапчукО. А. Fellerer J. Urban Multilingualism in East-Central Europe: The Polish Dialect of Late-Habsburg Lviv. Lanham; Boulder; New York; London: Lexington Books, 2020. 296 p. // Славяноведение. 2023. №.6

Пилипенко Г. П. О. Г. Ровнова. Старообрядцы Южной Америки: очерки истории, культуры, языка. М.: Издательский Дом ЯСК, 2022. 608 с., илл. // Славяноведение. 2022. № 6.

В статье на материале третьего тома сборника «Причитания Северного края» Е. В. Барсова рассматривается ключевая для свадебных плачей концептуальная сфера – материальный контекст невесты (все «вещное», предметное окружение этого персонажа: двор и дом с его архитектурой и внутренним убранством – мебелью, инструментами, хозяйственной утварью; разновидности материального имущества семей невесты и жениха – одежда и ткани, украшения, еда и пр.). Названия материальных ценностей в плачах многочисленны (часто они даются в текстах в виде перечней) и разнообразны, а кроме того, в большинстве случаев сопровождаются идеализирующими эпитетами. Это способствует созданию образа беззаботной, роскошной, изобильной жизни, концептуально соответствующей представлениям о золотом веке. Материальные ценности конструируют не только пространство, в котором функционируют персонажи (оно представлено как «сумма предметов»), но и физический облик невесты: в причитаниях упоминаются преимущественно те части тела девушки, которые можно украсить и нарядить.

В статье исследуется терминологическая лексика одного из этапов похоронно-поминальной обрядности, фиксирующаяся на стыке славяно-неславянских традиций восточной Сербии. Обряды и обычаи влахов (устар. рус. валахи, серб. власи), переселявшихся на эти территории преимущественно в XIX в. и проживающих в настоящее время в селах, которые перемежаются с сербскими, оказали влияние на сербскую народную традицию. Славянская похоронно-поминальная обрядность представляет собой наиболее консервативную область народных ритуалов и мотивирующих их верований и предписаний, в меньшей мере подверженную изменениям, связанным как с глобализаций и урбанизацией, так и с влиянием соседствующих традиций. Тем не менее, в силу того что похоронно-поминальная обрядность влахов является исключительно яркой, насыщенной и репрезентативной, рассматриваемый иноэтничный комплекс ритуалов не мог не оказать ощутимого влияния на восточносербские ритуалы и представления, связанные с переходом в иной мир. Восточносербская диалектная лексика в значительной мере отражает эти процессы, что в статье продемонстрировано на примере лексемы помана (‘поминки’), широко употребляемой в говорах северо-восточной Сербии. При этом у сербов до сих пор сохраняется и исконно славянская архаическая лексика, отражающая древние славянские представления о покойном, его нуждах и потребностях на «том свете». К исследованию привлекаются источники разного типа: лексикографические (толковые, этимологические и диалектные словари), этнографические (описания обычаев, обрядов и представлений в отдельных областях восточной Сербии), данные Национального корпуса сербского языка и собственные полевые этнолингвистические материалы автора (1997–2021 гг.).

Статья представляет собой краткий вариант одного из разделов будущей коллективной монографии по народной демонологии всех славянских народов, над которой в настоящее время работают сотрудники Отдела этнолингвистики и фольклора Института славяноведения РАН. Целью проекта является системное описание по унифицированной схеме всего круга наиболее известных демонологических образов и установление их региональной специфики, чтобы получить сопоставимые данные для дальнейших исследований по сравнительной славянской мифологии. В первой части настоящей статьи (опубликованной в журнале «Славяноведение» за 2022 г. № 4) были рассмотрены три крупных блока карпатской демонологии: категория духов домашней и природной сферы, персонажи, относящиеся к группе «ходячих» покойников, и персонифицированные образы (смерти, болезней, дней недели). Вторая часть посвящена анализу региональных особенностей карпатских поверий о чертях, призраках, «страхах» и о людях со сверхъестественными свойствами. В Заключении перечисляются самобытные черты карпатоукраинской низшей мифологии, отличающие ее от восточнославянской традиции.

В статье дается этнолингвистический обзор чешско-моравско-силезской системы демонологических персонажей, включая их диалектные наименования, сопровождаемые в необходимых случаях этимологическим комментарием. Характеризуются (прежде всего, функционально) природные демоны («дивоженки», «гейкадла» и другие лесные духи; полевые духи «житная баба», «пражнец» и т. п.; атмосферные духи: воздушные змеи и чернокнижники, духи ветра; водяной-«гастрман»; полудница, ночница, «клеканица» и другие духи времени; духи гор и земли); домашние духи-покровители, включая змею-«господаржичка», и демоны-обогатители – «шотек», «скршитек», «пливник», «змок» и др.; великаны и гномы; девы судьбы; волколаки, моры/мары; не нашедшие упокоения души некрещеных детей и грешников, искупающих свои грехи и появляющихся в виде блуждающих огоньков; «страхи» и другие призраки; персонифицированные болезни и Смерть, черт. Представлены также ведьмы, вредящие и насылающие порчу и сглаз, и знахарки, снимающие порчу и лечащие разные болезни. Обзор демонических персонажей позволяет взглянуть на чешско-моравскую традицию в ее целостности, он также будет полезен для компаративных исследований славянской низшей мифологии.

Статья посвящена исследованию фольклорного клише змия скорпия в рукописной заговорной традиции Русского Севера. Было установлено, что источником клише стала цитата из Евангелия от Луки (Лк 10:19), которая вошла в устные заговоры южнорусских, восточнобелорусских и восточноукраинских областей, а также в рукописные пастушеские заговоры Русского Севера, вероятнее всего, через богослужебные тексты. В пастушеских заговорах клише органично вписалось в перечень диких зверей, от которых заговор должен был уберечь скотину во время выпаса ее в лесу, что позволило ему удержаться в этих заговорах в течение длительного времени – с XVIII и вплоть до начала ХХ в. В отличие от традиции юга России и сопредельных украинских и белорусских территорий, клише змия скорпия практически не подвергалось варьированию на Русском Севере, поскольку оказалось востребовано именно рукописной традицией. Списки этих пастушеских заговоров читали в ходе ритуала, чаще же с ними обходили стадо, а также хранили, передавали по наследству, покупали, продавали и переписывали, но сами заговоры почти не подвергались естественному варьированию в ходе устного бытования, что приводило к их консервации. При этом они постепенно искажались по мере многократного копирования и разрушения традиции. Клише змия скорпия единично было зафиксировано также в любовных, лечебных и воинских заговорах, однако не получило в них развития из-за отсутствия в этих заговорах мотивов, связанных со змеями. Кроме того, оно вошло в состав целого ряда рукописных молитв, которые получили широкое распространение прежде всего на Русском Севере (таких как Молитва архангела Михаила от змеи, Заклинание св. Трифона и др.).

В статье представлена первая часть исследования, посвященного анализу функций тайнописных фрагментов в Олонецком сборнике заговоров XVII в. (ОС). В работе определен корпус тайнописных фрагментов в ОС (55 фрагментов на русском языке в девяти записях, а также тайнописание слова «аминь» еще в 18 текстах). Установлено, что тайнопись в ОС тяготеет к текстам вербальной магии, а среди них – к заговорам социально-межличностной тематики и «отреченным». Выявлены позиции зашифрованных фрагментов в структуре отдельных записей (заголовки, инструкции, собственно заговоры) и внутри заговоров, приведены фрагменты записей с криптограммами, составлен словник тайнописной лексики ОС.

В статье рассматривается лексика евангельского перевода и комментариев к нему Ф. Сушила, обнаруживающая влияние церковнославянского и русского языков. Присутствующие в евангельском тексте заимствования, словообразовательные кальки и лексемы, имеющие общее происхождение в чешском, церковнославянском и/или русском языках, рассматриваются как на фоне традиционных католических переводов XIX в., начиная с Библии 1804 г. Ф. Ф. Прохазки и заканчивая Святоянской Библией 1888–1889 гг., так и на фоне особой группы чешских новозаветных переводов XIX в., обращавшихся не только к Вульгате, но и к греческому и церковнославянскому текстам. Сравнение чтений позволяет сделать вывод о том, что ряд независимых от предшествующей чешской традиции переводов лексики мотивирован обращением к первому русскому переводу Евангелия 1820-х годов, напечатанному параллельно с церковнославянским текстом. Лингвистические комментарии Сушила к новозаветному тексту содержат важную информацию о мотивах обращения к церковнославянскому наследию при переводе, а также истолковывают некоторые заимствования со специфическим понятийным значением. В статье также освещаются некоторые исторические аспекты знакомства Сушила с русской теологической литературой, косвенно повлиявшие на языковой облик чешского перевода Нового Завета.

На период раннего Нового времени в России (вторая половина XVII – начало XVIII в.) приходится знаменательный момент в истории агиографического жанра. Продолжая служить дидактическим целям и создавать «агиографически просветленный» идеальный образ, житие святого включается в придворной литературе в состав характерного для эпохи и чрезвычайно популярного жанра тезоименного приветствия. В статье продемонстрировано, что в духовной жизни царей Алексея Михайловича и его сына Федора Алексеевича большую роль играл образ святого, небесного покровителя государя или членов царской семьи, что нашло отражение в обращении поэтов к житиям святых и особо почитаемых при дворе подвижников с целью создании на агиографической основе тезоименных приветствий. Трафарет средневекового жанра размывается. Панегирическое прославление адресата и похвала его небесному патрону в стихотворном послании, насквозь пронизанном агиографическими мотивами, сочетается с политической актуализацией содержания произведения.