Публикации автора

Современному российскому читателю Вячеслав Курицын известен, прежде всего, как писатель и автор многочисленных исследований, связанных с изучением творчества В. Набокова и постмодернистской традиции [1-4]. Совершенно неожиданным оказался выход книги, посвященной золотому веку русской словесности – роману Л. Н. Толстого «Война и мир». Вопреки иллюзии изученности, связанной с тем, что к исследованию этого произведения обращались самые именитые представители филологической мысли (Б. Эйхенбаум, Л. Гинзбург, В. Шкловский, С. Бочаров и др.), толстовский роман, как, впрочем, и другие «главные книги» русской литературы, нуждается в переосмыслении и диалоге с сегодняшним днем

В исследовании поставлена проблема функционирования ветхозаветных образов в военной лирике. Предметом научного внимания являются стихотворения русских поэтов второй половины ХХ в. – Бориса Слуцкого («Харьковский Иов») и Семена Липкина («Имена», «Руины»). Обращение двух поэтов к Ветхому Завету («Книга Иова» и «Книга Бытия») связано с религиозно-метафизическим осмыслением опыта Второй мировой войны. В результате сопоставительного анализа поэтических текстов выявлены различия в авторской интерпретации темы войны. Для Слуцкого война связана с разрушением Божественного Творения и абсурдностью бытия. Бунт художника Ермилова соотнесен с Иов-сюжетом, но в отличие от библейского персонажа герой стихотворения не получает ответа свыше. Трагическая судьба «харьковского Иова» – символическое воплощение судьбы художника в ХХ веке. В отличие от Слуцкого, Липкин видит в событиях 1941 – 1945 гг. воплощение Писания, сквозь конкретно-историческое время проступает Вечность. Поэт выступает в роли Адама, чей новый приход ознаменован поиском нового языка, отражающего катастрофические события («Имена»), и поиском Слова, способного воскресить мир из руин («Руины»). Если творчество Слуцкого характеризуется апокалипсическими мотивами и объектом авторского видения становится распад Творения, то в поэзии Липкина возникает понимание войны как неотъемлемой части истории, через которую обречен проходить человек

В исследовании рассмотрен один из этапов функционирования базового для русской культуры «пушкинского мифа». В центре внимания — пьеса Леонида Зорина «Медная бабушка» (1970), которая еще не становилась объектом развернутого филологического анализа. Работа над пьесой сопровождалась размышлениями Зорина над спецификой пушкинской и чеховской драматургии. Жанр пьесы соотнесен с «сократическими диалогами» Платона. Через героев автор пытается найти ответы на важнейшие вопросы, связанные с одним из центральных конфликтов русской культуры – конфликтом поэта и власти. Пьеса обращена к кризисному лету 1834 г., когда Пушкин избавляется от иллюзии свободы и осознает свою зависимость от окружающего его общества. Художественное время в пьесе расширено благодаря отсылкам к эпизодам, соотносящимися с прошлым и будущим. Пространство пьесы также не ограничено Петербургом и расширяется до пределов Европы — диалоги героев вписаны в общеевропейский спор о судьбах России. Сделан вывод о том, что через обращение к фигуре Пушкина драматург говорил о себе и своих современниках, также оказавшихся в ситуации несвободы после крушения оттепели. Пьеса знаменовала кризис сознания советской интеллигенции 1970-х гг., вынужденной искать компромиссы с новым временем

Творчество Л. Губанова (1946-1983), лидера поэтического содружества СМОГ, представляет собой уникальный случай синтеза словесного и визуального мышления в советском культурном андеграунде. Будучи профессиональным художником, Л. Губанов транслировал в поэзию визуальную образность, вырабатывая новые эстетические стратегии сопротивления. Предметом настоящего исследования стали три программных стихотворения, объединенных словом «акварель» в названии («Акварель сердцам невинным», «Акварель в подметках», «Акварель обиды»), а также стихотворение «Августовская фреска» и другие стихи о фресках. Цель работы - выявление историософских и метапоэтических стратегий Л. Губанова, где древнерусская образность вступает в сложный диалог с западноевропейскими культурными кодами, создавая универсальную модель истории как трагического спектакля. Методология исследования сочетает имманентныйтекстовый анализ с интермедиальным и историко-культурным подходами. В результате доказывается, что через метафору акварели и фрески Губанов реализует поэтику спонтанности, фиксируя историю и боль в момент их возникновения. «Акварель» в его поэтике - это не камерный жанр, а мощная художественная стратегия, позволяющая упаковать в форму, ассоциирующуюся с легкостью, плотные историософские концепты. Фрондерский жест, объединяющий «легального»С. Есенина и «запретного» Н. Гумилева, позволяет поэту занять позицию одновременно «почвенника» и «аристократа духа». Делается вывод, что три стихотворения с заголовком «Акварель» представляют собой не просто цикл, а целостный поэтико-философский трактат и манифест эстетического сопротивления и духовной синергии души и материала.

Исследование обращено к творчеству сарапульского писателя конца XIX - начала ХХ в. Сергея Миловского (С. Елеонского). Рассказы писателя представлены как часть «уральского мегасверхтекста», нуждающегося в дальнейшей разработке, что и обусловило актуальность данной работы. Новизна исследования связана с тем, что произведения Миловского еще не становились объектом развернутого филологического анализа («Качук», «Машенька», «Андрей Пареный», «Подпасок», «Неизреченный свет», «Папаша крестный» и др.). В статье прослежена связь рассказов Миловского с идейно-художественным содержанием произведений А. Чехова, М. Салтыкова-Щедрина, а также писателей-народников (Г. Успенский, Н. Златовратский, Н. Наумов, Ф. Нефедов, Ф. Решетников). В творчестве Миловского отражено кризисное состояние русской провинции конца XIX - начала ХХ в., поиски выхода из которого связаны, с одной стороны, с идеологией народничества, с другой - с клерикальной идеей. Анализ произведений показывает, что оба пути оказываются для автора тупиковыми. «Хождение в народ» обнаруживает свою несостоятельность, поскольку Миловский видит, что просвещение языческого народонаселения и обращение его в христианство чреваты глубинными культурными и религиозными конфликтами. Одновременно писатель выявляет кризис и вырождение духовного сословия, на рубеже XIX-XX вв. окончательно утратившего свое влияние на народ. Осознание тупика приводит Миловского к выводу о невозможности пребывания в наличной реальности - к «индивидуальной ликвидации».

«Капитанская дочка» А. С. Пушкина рассмотрена в контексте идейных споров, связан-ных с важнейшими понятиями русской государственности – «справедливость», «право-судие» и «милость». Выявлено, что последний роман являлся частью полемики, раз-вернувшейся вокруг выхода «Полного собрания законов Российской империи» М. Сперанского (1832–1833 гг.). В России обострение вопросов, связанных с правосудием, было обусловлено событиями 1825 г. и казнью декабристов. В романе можно увидеть развернутую авторскую рефлексию по вопросам христианской (misericordia) и государственной (clementia) милости. Анализ исторических документов показывает, что Пугачев в своих Манифестах следует христианской милости, в то время как для Екатерины Второй милость – часть политической стратегии. В «Капитанской дочке» эти два полюса то притягиваются друг к другу, то отталкиваются друг от друга, являя сложнейшую диалектику авторской мысли. Сделан вывод, что спасительным в художественном мире Пушкина оказывается нравственный инстинкт, восходящий к «категориальному императиву» И. Канта.

В данной статье прослеживаются этапы рецепции мифа об Эдипе в русской литературе рубежа XVIII-XIX вв. Объектом исследовательского внимания являются трагедии В. Нарежного «Кровавая ночь, или Конечное падение дому Кадмова» (1800), В. Озерова «Эдип в Афинах» (1804), А. Грузинцева «Эдип-царь» (1811), В. Капниста «Антигона» (1814). В работе также затронуты некоторые аспекты творчества М. Ломоносова, Н. Карамзина, В. Жуковского, К. Батюшкова. Начало усвоения одного из важнейших европейских мифов связано с изменениями культурной парадигмы: рубеж XVIII-XIX вв. ознаменован кризисом классицизма. Античный миф об Эдипе с его устремленностью к незримому отвечал устремленности предромантизма к иррациональным сферам бытия. Вместе с тем процесс адаптации античного сюжета был сложным и противоречивым - прежние риторические модели замедляли усвоение новой для русской культуры проблематики. Лежащие в основании классицистической трагедии бинарные структуры вступали в противоречие с античной трагедией, тяготеющей к мифу. Русские драматурги-классицисты в значительной степени рационализировали миф об Эдипе, приспосабливая его под условия русской культуры. Античная трагедия была устремлена к сокрытой от человека реальности - классицистическая трагедия свидетельствовала о действии рациональных законов в мире; античность решала проблему незримой и непостижимой Судьбы, русский классицизм - проблему человеческой добродетели. В исследовании сделан вывод, что подлинное усвоение мифа об Эдипе в русской культуре произойдет только в романтическую эпоху - 1820-1830-е гг.