В данной работе проведен детальный анализ «прозаических» ошибок, возникающих при машинном переводе поэтических произведений с русского языка на английский при использовании системы «Яндекс Переводчик». Под «прозаическими» подразумеваются такие ошибки, как лексические, грамматические и синтаксические, а также грубые стилистические, - в отличие от ошибок, которые можно условно назвать «поэтическими», т. е. связанными с потерей собственно поэтического смысла, как, например, неправильные интерпретации поэтических тропов. На основе анализа машинного перевода 1275 стихотворных строк поэтов начала и середины ХХ в. предложена оригинальная классификация ошибок, учитывающая особенности как машинного перевода, так и поэтической формы. Приведены статистические данные о распределении ошибок по выделенным категориям с особым акцентом на семантико-синтаксических ошибках, обусловленных синтаксической сложностью и морфологической насыщенностью русского языка. В частности, отмечена высокая частотность этих ошибок, что связано как с особенностями синтаксической организации поэтического текста, так и с высокой синтетичностью (морфологической сложностью) русского языка. В статье также обсуждается влияние индивидуального авторского стиля на общее количество ошибок перевода и их распределение по различным категориям. Во всех случаях подчеркивается бо́льшая сложность перевода поэтических текстов по сравнению с прозаическими, что объясняется уникальными характеристиками поэтического языка каждого автора. Поскольку специфика поэтического языка у каждого значительного поэта своя, характер сложностей перевода предсказуемо различается для разных поэтов. Исследование описанных закономерностей является необходимым начальным этапом более масштабного исследования, посвященного трудностям машинного перевода лирической поэзии. На следующем этапе станет возможна оценка влияния специфически поэтических ошибок на качество перевода, что потребует исключения влияния «прозаических» ошибок.
Владимир Вертлиб и Ёко Тавада - современные немецкоязычные авторы, отличающиеся особым стилем мышления и письма. В их текстах преобладает межкультурная проблематика, установка на диалогичность, связанная с обостренным восприятием «границ», «промежуточных сфер», сближающихся смысловых пространств. Русский, немецкий и японский ментальные и языковые миры становятся в текстах Тавады и Вертлиба фоном, на котором возникают гибридные конструкции. Гибридные конструкции присутствуют в текстах на разных уровнях. Зачастую гибридизация происходит на начальном этапе интеграции в новое культурное пространство и общество, а дальше продолжает развиваться и идти по нарастающей по инерции. Биографии авторов «межкультурной литературы» отчасти различны и отчасти сходны. Общим моментом является переход от родного языка к языку принимающей культуры, а различными являются пути вхождения в иную культуру и письмо. Вхождение в другой язык не только открывает в нем дополнительный «потенциал креативности», как у Владимира Вертлиба, но и может приводить к особому «эстетическому билингвизму», который отражается в творчестве писателей. Напряжение между креолизованными ментальными и языковыми структурами, характерными для «эстетического билингвизма», и новым «одноязычием», то есть письмом на языке принимающей культуры, во многом определяет специфику «межкультурной литературы». В статье рассматриваются формы и жанры «межкультурной литературы», такие как псевдоавтобиография и автоперевод на примере произведений авторов с другим культурным опытом, которые интегрировались в новое пространство и приобрели язык письма принимающей культуры и общества.
Цель настоящей работы - предложить такое прочтение повести «Неупиваемая чаша» И. С. Шмелева, при котором визуальные образы получают свое место в художественной и смысловой структуре целого.
В качестве научной методологии и понятийного аппарата привлекаются современные работы по теории и практике интермедиального анализа. Исследуется одна из актуальных проблем теории интермедиальности - репрезентация визульного в литературе. Рассматриваются пути преодоления литературоведением и другими гуманитарными науками известной узости взгляда на словесный знак и его возможности. Авторы исследования уделяют внимание двойной коммуникации - тексту в тексте (картине, иконе, храмовой живописи в тексте и реакции на них смотрящего). В коммуникации читателя с текстом акцент делается на эмоциональной составляющей. Экфрасис служит духовному зрению и прозрению. Все «живописные»образы повести Шмелева «Неупиваемая чаша» трактуются в свете этико-эстетических идеалов писателя. Среди наиболее значимых приемов визуальной поэтики писателя указываются экфрасис и интрадиегезис. Выдвигается гипотеза, согласно которой экфрасис у Шмелева воспроизводит характерную для иконы обратную перспективу, когда все линии сходятся в одной точке - фигуре смотрящего - и все смыслы ведут к нему. До смотрящего, чувствующего, переживающего и со-переживающего Шмелев и стремится донести правду о добре и красоте в искусстве и в жизни. Авторы статьи приходят к выводу, что образы-экфрасисы и интрадиегетические образы связываются Шмелевым с жизнью художника, судьбой искусства и в целом с общечеловеческой судьбой.
В статье предлагается рассмотреть происхождение и значение понятия «меониды», встречающегося в русской поэзии XVIII в. Выясняется, что изначально они не имеют никакого отношения к музам и что в разное время - в Античности, в эпоху Возрождения и в XVIII в. - понятие «меониды» могло иметь разное значение. Это могли быть: Гомер (сын Меона), житель Меонии, лидиец, этруск, существо, в которое переселилась душа Гомера, поэты. Обнаруживается, что после Античности развитие значения этого слова пошло по двум направлениям: 1) начиная со средневековой поэзии и театральных постановок, о которых нам известно по сохранившимся описаниям, под образом меонид представлен сонм лучших поэтов; 2) опираясь на опыт французских лексикографов XVIII в., русские составители словарей классических древностей также связали это понятие с музами. Обнаруживаемые в русской оде (у Е. И. Кострова) и в одном переводном стихотворении Ф. Фастрицкого меониды обладают общим признаком - они представлены обитателями храма. Поскольку автор статьи считает, что в одном случае храмом назван университет, а в другом - гимназия, соответственно, едва ли можно предполагать, что меониды - это музы, и упоминание рядом почитаемого ими Аполлона (в оде Кострова) подтверждает эту мысль, ведь музы, согласно мифам, были не почитательницами, а спутницами бога. Опираясь на примеры упоминания меонид в поэзии Иоанна Секунда, на представленные на гравюрах изображения, а также на описания театральных постановок, автор статьи предполагает, что в поэзии Кострова и в стихотворении Фастрицкого меониды наделены скорее чертами поэтов, чем муз.
В статье впервые рассматриваются основные повествовательные модели, используемые в дневниках В. Н. Муромцевой-Буниной первой половины 1920-х гг. Описана структура каждой модели, включая различные модификации, а также их взаимодействие и некоторые гибридные случаи. В качестве источника использованы дневники 1920-1926 гг. (преимущественно 1921-1925 гг.) - то есть дневники первых лет эмиграции, когда формировался особый жанр эмигрантского дневника, выросший, в свою очередь, из «военных дневников» периода Гражданской войны. Последовательно выделено пять повествовательных моделей: «вечеринка, бал, собрание»; «разговор»; «суждение»; «событие» (с тремя подвидами: «политическая новость», «встреча», «поездка») и «жизнеописание». «Вечеринка, бал, собрание» задает тональность всему дальнейшему повествованию, поскольку практически каждая дневниковая тетрадь начинается с описания встречи Нового года. «Разговор», передающий беседы, которые ведут между собой виднейшие представители эмиграции, играет важнейшую роль в дневниковом нарративе: эта модель формулирует эмигрантские политические и художественные концепции. «Суждение» - фраза, которую следует сохранить для истории. Модель соединяет между собой «Разговор» и «Событие». «Событие» - основа любого дневника, в эмигрантском дневнике оно нередко эмоционально окрашено и формирует особое эмигрантское настроение (ностальгия, проникнутая ощущением собственной «миссии»). «Жизнеописание» - важнейшая модель дневника Муромцевой-Буниной, эта модель (восходя к некрологу) подводит итог жизни того или иного лица, а также эмиграции в целом. В процессе анализа учитывались те свойства дневникового нарратива, которые позволяют сопоставить эмигрантские дневники с летописным повествованием (сделаны ссылки на работы автора, которые подробно развивают эту тему). Повествовательные модели дневника Муромцевой-Буниной сопоставлены с повествовательными моделями, выделенными И. П. Ереминым в древнерусской летописи.