Статья: Сотрудничество Японии и стран АСЕАН в области безопасности в контексте стратегической конкуренции с КНР (2026)

В центре внимания статьи — источник, ранее не известный и не истребованный отечественными японоведами — раздел «Метод “Синоби”» из учебника по чекистской работе «Японская разведка» 1940 г. издания Особого бюро Народного комиссариата внутренних дел (НКВД СССР), в котором кратко, но с глубоким знанием материала именно с точки зрения японоведа раскрыты основные моменты истории развития и содержания ниндзюцу — японского искусства разведки и шпионажа. В статье доказывается, что неназванным автором раздела являлся Роман Николаевич Ким (189?—1967), в послевоенный период — советский писатель, автор популярных детективных произведений, а до того — контрразведчик, сотрудник ОГПУ-НКВД СССР, во время написания и издания учебника находившийся под следствием и судом по ложному обвинению в шпионаже в пользу Японии. По итогам проведенного исследования источников авторы статьи приходят к выводу о том, что Р. Н. Ким, родившийся в России, но получивший образование в Японии и с юности интересовавшийся темой ниндзюцу, явился не только автором раздела «Метод “Синоби”», но и стал первым в Советском Союзе, а возможно и в мире — изучение этого вопроса находится только на начальной стадии, исследователем ниндзюцу, который достиг существенных для своего времени результатов; что при изучении ниндзюцу Ким использовал широкий круг разнообразных открытых японских источников: энциклопедические и справочные издания, историческую литературу, доступные ему работы популяризаторов ниндзюцу, которые тщательно проанализировал и творчески переосмыслил; и что результаты его исследований в 1930—1940-е гг. нашли применение в подготовке сотрудников советских спецслужб. В то же время авторство этих материалов и их первоисточники до сегодняшнего дня оставались неизвестными. Таким образом, современный анализ ставшего доступным издания позволит нам восстановить и еще понять картину изучения весьма малоизвестных аспектов японской истории и воинской культуры.

Данная статья ставит целью изучить убеждения и ценностные ориентации в японском обществе, которые оказывают влияние на сферу борьбы с преступностью, ее профилактику и исправительные меры. Анализируется влияние основных религий Японии на формирование отношения в социуме к преступлению и к индивиду, совершившему преступление, а также национально-психологические особенности японского этноса, усложняющие его реинтеграцию в общество. Отмечается, что поскольку данная проблема была обозначена частными благотворителями еще в XIX в., в Японии был достигнут существенный прогресс в изменении общественного сознания в отношении нарушителей закона, вставших на путь исправления и ресоциализации. На основании научных трудов и публикаций обозначается сохранность общинного мировоззрения, а следовательно и отношение в социуме к девиантному поведению, в стране в послевоенные годы, несмотря на масштабные преобразования в различных сферах японского общества. Уделяется внимание чувству вины и чувству стыда в японской культуре, а также подчеркивается реинтегративный характер стыда, который безусловно оказывает значительное влияние на успешную деятельность по социальной реинтеграции бывших преступников в Японии. Делается вывод, что отличительной чертой японского социума в контексте ресоциализации правонарушителей является тот факт, что ответственность за возвращение преступников к правопослушной жизни берет на себя не только их семья, которая традиционно является ключевой социальной единицей в этом деле, но и общественные добровольческие организации, коих в Японии достаточно много, возлагают на себя значительный груз ответственности. Современные службы пробации и реабилитации Японии обязаны своим ранним появлением активности частных благотворителей, чье наследие также продолжает жить и в современных многочисленных частных организациях, которые подвижнически помогают обществу вернуть к социальной жизни нарушителей закона. В статье рассмотрена деятельность неправительственных организаций в сфере реинтеграции осужденных, включая «Национальную организацию по трудоустройству правонарушителей» и «Движение за светлое будущее», Женскую ассоциацию системы реабилитации осужденных, Федерацию BBS. Большое место уделено сложившейся в стране службе пробации, основанной на корпусе добровольных сотрудников службы пробации хогоси. Делается вывод о том, что в пенитенциарной культуре Японии особое внимание уделяется социальной реабилитации правонарушителей, включающей в себя исправление, ресоциализацию и реинтеграцию.

Новые религиозные движения (НРД) — важная часть истории японской религии, политики и общества Нового и Новейшего времени. Данные о численности и внутреннем устройстве подобных организаций могут быть труднодоступны, однако информация об основателях и лидерах как биографического, так и агиографического плана, представлена исключительно широко. Поскольку в первое время после основания движения все процессы замыкаются на лидерах, изучение характера управления представляется важной частью исследования НРД. Среди зарубежных исследователей НРД получила распространение концепция «религиозной предприимчивости», введенная американской исследовательницей Нэнси Сталкер. В работе 2008 г., посвященной Дэгути Онисабуро — сооснователю религии Оомото — она анализирует его деятельность и характер управления, применяя теорию экономического новаторства Июзефа Шумпетера. Управление религиозной организацией рассматривается с точки зрения распространения своих идей, привлечения новых последователей и приспособления к изменяющимся экономическим и социальным условиям. Ключевыми характеристиками лидеров при таком анализе становятся харизма и предприимчивость. Первое понимается как способность привлечь последователей и установить с ними эмоциональную связь, а второе — как способ управления организацией и ориентироваться в изменяющихся условиях современного мира. Другой важной теорией, используемой в данном исследовании, стала концепция «рутинизации харизмы» Макса Вебера. Она помогает понять, как лидеры направляют эволюцию новых религий и насколько успешно справляются с задачей рационализации и институционализации движений. Проведенное исследование показало, что лидеры трех необуддийских движений — Сока Гаккай, Рэйюкай и Риссё Косэйкай — в разных пропорциях сочетали в себе религиозную харизму и организаторские навыки, что в различные периоды по-разному влияло на рост численности и приспособленность НРД к меняющимся условиям японского социально-политического ландшафта. Так, если в довоенный период наибольшей популярностью пользовались соосновательницы Рэйюкай и Риссё Косэйкай, обладавшие яркой харизмой и способностью получать «религиозные откровения», то во второй половине XX в. наибольшего успеха добились лидеры, демонстрировавшие более рациональный подход к управлению.

История Минамото-но Ёсицунэ (1159—1189) продолжает привлекать внимание исследователей, в том числе в аспекте его взаимоотношений с ближайшим сподвижником и вассалом — монахом-воином Мусасибо: Бэнкэй. Несмотря на значительное количество работ, посвященных данной теме, образ Бэнкэй до настоящего времени сравнительно редко становился предметом специального анализа в рамках театральных традиций, в особенности в тех эпизодах, где демонстрируется его эмоциональная уязвимость, — прежде всего сцены, в которых этот могучий воин плачет. Хотя вообще в японской традиции плачущие мужчины разных общественных слоев далеко не редкость, подобные эпизоды нередко игнорировались как потенциально умаляющие героический статус персонажа; вместе с тем восприятие Бэнкэй в различные исторические периоды Японии существенно варьировалось — от комического персонажа до грубоватого, простодушного, способного расплакаться, как малое дитя. Настоящее исследование посвящено анализу образа Мусасибо: Бэнкэй на материале театральных пьес, в которых он выступает в качестве центрального персонажа. Особое внимание уделяется трем произведениям: «Госё дзакура Хорикава-но ёути» («Ночное нападение на усадьбу Хорикава», 1737 г.), «Ёсицунэ сэмбондзакура» («Ёсицунэ и тысяча вишневых деревьев», 1747 г.) и «Кандзинтё:» («Свиток пожертвований», 1840 г.). Именно в этих пьесах Бэнкэй при различных обстоятельствах изображается проливающим слезы. Методологическую основу работы составляют методы сравнительного анализа, элементы театроведческого подхода, а также принципы историко-культурного анализа, позволяющие соотнести особенности сценического изображения персонажа с контекстом соответствующих эпох. Особое внимание уделяется анализу драматургических функций эпизодов плача, их семантической нагрузке и роли в формировании сценического образа Бэнкэй. Анализ соответствующих сцен позволяет проследить эволюцию образа Бэнкэй в рамках японской театральной традиции, выявить устойчивые и вариативные элементы его характеристики, а также уточнить взаимосвязь между сценической репрезентацией персонажа и культурными установками конкретных исторических периодов.

Цель данной статьи — выявление особенностей интерпретации японского колониального периода (1910—1945 гг.) в южнокорейских школьных учебниках по истории и анализ влияния политико-идеологических факторов на содержание образовательных материалов. Актуальность исследования определяется тем, что интерпретация колониального прошлого продолжает оставаться предметом политической борьбы, влияя на формирование национальной идентичности и развитие корейско-японских отношений. В статье рассматривается эволюция оценки колониального периода с 1950-х гг. до настоящего времени. Источниковую базу исследования составили южнокорейские учебники истории для средней и старшей школы. С помощью сравнительного анализа сопоставляются структура повествования и оценки экономических, социальных и культурных последствий японского правления. Автор анализирует, как различные политические режимы — от авторитарных правительств Ли Сынмана и Пак Чонхи до демократических администраций — формировали нарратив об оккупации, а также показывает, что, несмотря на изменения в образовательной политике, базовая негативная оценка японского правления сохраняется. Устойчивость данного нарратива обусловлена преимущественным вниманием к национально-освободительному движению, репрессивному характеру колониальной администрации, насильственной мобилизации корейцев, проблеме «женщин для утешения», территориальным спорам вокруг Токто, а также феномену коллаборационизма с японцами. Основные выводы работы заключаются в том, что школьные учебники Южной Кореи остаются ареной идеологической борьбы за историческую память. Несмотря на реформы и переход к плюралистической системе одобрения учебников, господствующий образовательный мейнстрим близок к теории колониальной эксплуатации. При этом после демократизации расширилось освещение принудительной мобилизации и коллаборационизма. В отличие от господствующего нарратива, «новые правые» предлагают альтернативный взгляд на колониальный период, акцентирующий модернизационный вклад Японии в развитие права, образования, инфраструктуры и промышленности, а также предлагают более мягкую оценку сотрудничества корейцев с колониальными властями. Политизация исторического образования продолжает оказывать существенное влияние на формирование национальной идентичности и общественное восприятие прошлого.

Статья посвящена тому, как события зимы — весны 1920 г., вошедшие в историю под названием «Николаевский инцидент», отразились в переписке разведывательных и дипломатических ведомств Японии. Корпус документов представлен докладами резидентуры военно-морской разведки в Николаевске-на-Амуре, прибывших в город после ухода партизан японских экспедиционных частей, а также материалами совместного расследования Военного и Военно-морского министерств, которые сегодня хранятся в ведомственных архивах Японии и недавно были оцифрованы для свободного доступа Японским центром азиатских исторических документов (JACAR) Национального архива Японии. К началу 1920 г. в г. Николаевск-на-Амуре проживала японская колония численностью примерно 350 человек. Для ее охраны и обеспечения действий военно-морских сил на дальневосточном морском театре командование Вооруженных сил Японии разместило в городе небольшой гарнизон. В начале 1920 г. к городу подошел партизанский отряд анархиста Я. И. Тряпицына, который после стычки с японскими военнослужащими в крепости Чныррах 29 февраля вошел в Николаевск. По договоренности с японским командованием партизаны гарантировали жизнь и безопасное пребывание колонистов в Николаевске-на-Амуре, а также разрешили японским военнослужащим сохранить свое вооружение и боеприпасы. Однако практически сразу тряпицынцы развернули в городе террор, направленный против всех слоев населения. Не имея ничего общего с коммунистической идеологией, а руководствуясь только своими корыстными мотивами, Тряпицын под предлогом борьбы с буржуазией организовал кампанию грабежей и насилия. 11 марта он потребовал от японского гарнизона разоружиться. Понимая, что в результате исполнения этого требования жизнь колонистов окажется под угрозой, японские военнослужащие предприняли отчаянную попытку уничтожить партизан, но потерпели неудачу. Оставшиеся в живых японские колонисты и военнослужащие были убиты тряпицынцами в мае 1920 г., а «николаевский инцидент» стал поводом для оккупации Японией Северного Сахалина вплоть до мая 1925 г.