Статья: Ранняя история японского буддизма в «Самбо: э» (2025)

Статья посвящена юбилею одного из ведущих российских японоведов. Деятельность Людмилы Михайловны Ермаковой весьма условно можно разделить по географическому принципу на два периода — в России и в Японии, хотя она ни на день не прерывала своих связей ни с Родиной, ни со страной изучения. Удивление и восхищение вызывает огромный массив сделанного Ермаковой за годы — 250 книг, статей и других текстов. Хотелось бы подчеркнуть, что всю свою творческую деятельность она оставалась верна переводам и исследованиям древней японской литературы, верованиям и мифологии. Назовем лишь главные из ее трудов: перевод и комментарии «Кодзики» (2 свиток), «Нихонсёки» (1—16 свитки), «Норито. Сэммё», «Ямато-химэ моногатари» и многие другие. Исследовательские статьи, сопровождающие переводы и не только, составляют значительную и важную часть написанного Людмилой Михайловной. Особое место занимает двухтомник «Когда раскрылись Небо и Земля: Миф, ритуал, поэзия ранней Японии» (М.: Восточная литература. 2020). Хотелось бы пожелать Л. М. Ермаковой крепкого здоровья и активной творческой деятельности еще многие годы.

В статье рассматривается роман японской писательницы Кудан Риэ «Токийская башня сочувствия», в 2024 г. удостоенный престижной литературной премии имени Акутагава. Присуждение премии вызвало широкую дискуссию в связи с использованием писательницей в работе генеративного искусственного интеллекта, который не только подсказал ей некоторые ходы для произведения, но также буквально стал прототипом для одного из персонажей романа, чат-бота AI-built, и сгенерировал его реплики. В центре сюжета — возведение женщиной-архитектором по имени Макина Сара необычного сооружения — так называемой Башни сочувствия, по сути являющей собой тюрьму нового образца и воплощающей новую социологическую теорию о Homo miserabilis. Термин «преступник» в мире романа признается устаревшим и дискриминирующим, вместо него вводится понятие «человек, достойный сочувствия», а основным источником криминала называется социальная среда. Героиня вдохновляется деконструктивистскими архитектурными проектами Захи Хадид, а именно Национальным стадионом в Токио, объектом, который в реальности так и не был построен. Постепенно судьбы персонажей романа переплетаются вокруг Башни, которая в итоге становится губительной для каждого из них: один погибает от рук Homo miserabilis, другой оказывается навечно заперт в Башне, Макина же, оторванная от общества, не одобрившего появление Башни, погруженная в мир «слов» и собственных внутренних переживаний, лишается своей идентичности. Интересен также выведенный в произведении образ Другого — скандально известного американского журналиста Макса Кляйна, высказываниями которого оказывается возможным продемонстрировать не только порочную природу Башни, но и потерю главной героиней человечности. Роман представляет собой философское высказывание о постепенной утрате естественных и национальных языков; о всеобщей толерантности; о возникновении новой этики; о взаимосвязях между человеком и искусственным интеллектом. Для воплощения этих идей используются характерные для современной японской литературы приемы, в числе которых малособытийное повествование, игра слов, социофобные персонажи.

Статья посвящена сравнительному анализу памяти о Нанкинской резне, запечатленной в произведениях китайских и японских художников в послевоенный период. События в Нанкине, произошедшие после захвата города японской армией в декабре 1937 г., когда, по разным оценкам, в результате массовых убийств, жестоких пыток и изнасилований гражданского населения японскими солдатами погибло от 40 тыс. до 400 тыс. человек, до сих пор остаются предметом серьезных противоречий между Китаем и Японией. В то же время для каждой из стран в отдельности, по разным причинам, память о них остается тяжелой исторической травмой: для Китая — из-за обиды на страну-соседа, а для Японии — в силу вызванной поражением в войне потери лица и из-за не прекращающихся обвинений в военных преступлениях. Исследование эволюции восприятия памяти о событиях в Нанкине через призму искусства представляет большой интерес для понимания процесса осмысления этой страницы истории в рассматриваемых странах, может помочь оценить состояние проработки исторической травмы и выявить глубинные причины сохраняющегося конфликта. Статья разделена на две логических части. Первая посвящена идеологизации проблемы Нанкина в КНР в послевоенный период и анализу появившихся в этих условиях произведений китайских художников. Во второй части изложены результаты поиска художественных произведений, посвященных Нанкинской резне, созданных в послевоенной Японии, и сделаны выводы об отношении к трагедии японского художественного сообщества. В обеих частях автор придерживается комплексного подхода, исследуя социальные и политические условия появления тех или иных произведений, исторический фон и мотивацию авторов. Во второй части особое внимание уделено полемике, связанной с Нанкинской резней, которая, на примере сферы искусства, демонстрирует нам ситуацию в японском обществе в целом. В заключении сделан вывод о важной примиряющей роли искусства, которое способно углублять взаимопонимание между народами и быть инструментом преодоления исторической травмы. Однако это возможно лишь при наличии научно обоснованного консенсуса по проблеме Нанкина и в отсутствие необоснованной политизации памяти об этом эпизоде войны.

Настоящая статья посвящена особенностям эволюции памяти о Токийском трибунале в исторических нарративах, отстаиваемых японскими правоконсервативными негосударственными организациями, а также влиянию, которое они оказывали на историческую память в стране. Среди организаций рассматриваются Ассоциация синтоистских храмов, Японская ассоциация семей погибших на войне, Ассоциация памяти о героях войны, Общество создания нового учебника истории, Японская конференция. В качестве теоретической рамки исследования используется подход О. Ю. Малиновой, рассматривающий политику памяти как вариацию символической политики, борьбу различных акторов за доминирование их исторических нарративов в публичном пространстве. Исследование прослеживает эволюцию восприятия Токийского трибунала в рамках трех периодов: 1945—1960 гг., 1960—1985 гг. и 1985 г. — н. в. В первый период правоконсервативные организации избегали прямой критики Токийского процесса, одновременно выстраивая политику памяти, имплицитно противоречащую основам общественного порядка, установленного трибуналом и оккупационными реформами. Деятельность данных групп, в первую очередь синтоистских объединений и ассоциаций семей ветеранов и погибших на войне, была направлена на достижение определенных «специальных интересов»: восстановление государственного финансирования и повышение собственного общественного статуса. Во второй период критика трибунала стала носить более откровенный характер. Вследствие необходимости утвердить собственные идеологические и исторические представления среди молодого поколения, а также на фоне роста национальной гордости, связанного с экономическими успехами, правоконсервативные силы консолидировали усилия вокруг продвижения культа эйрэй — погибших героев войны, который был ритуализирован в храме Ясукуни. В этот же период в данном святилище происходит канонизация 14 лиц, признанных Токийским трибуналом военными преступниками класса «А». Третий период характеризуется открытым выражением ревизионистских суждений, критикой «взгляда на историю с позиции Токийского трибунала». Появляются новые влиятельные правые организации, продвигающие реформирование школьных учебников и образовательных стандартов в «патриотическом духе». В последние десятилетия набрала силу новая тенденция: на фоне заката некогда могущественной Ассоциации семей погибших на войне, связанного со старением ее членов, фокус правоконсервативных организаций постепенно смещается на борьбу за пересмотр антивоенных статей Конституции, а проблематика Токийского трибунала отходит на второй план.

Реформы периода оккупации Японии значительно изменили систему образования в стране. При этом основные принципы и идейный фундамент новой образовательной политики были заложены в 1946—1947 гг., когда были разработаны и обнародованы Основной закон об образовании, Закон о школьном образовании и поправки в Конституцию Японии. В то же время актуальными являются споры о том, были ли эти реформы в основном навязаны американским Штабом оккупационных войск (ШОВ), или же японские политики, ученые и педагоги имели достаточно возможностей для продвижения своих инициатив. Настоящая статья посвящена оценке роли японских политических акторов, участвовавших в реформах образования в 1946—1947 гг. В ходе работы было установлено, что ШОВ, обладавший огромными возможностями и полномочиями влиять на ход реформ, в сфере образования применял имевшуюся власть на практике по большей части только по наиболее важным для оккупационной администрации вопросам. ШОВ влиял на выборы, позволив леволиберальным политическим деятелям прийти к власти; строго следил за предотвращением распространения националистических и милитаристских идей через систему образования. Однако по другим вопросам японские политические акторы были более свободны в действиях. Создание Основного закона об образовании и Закона о школьном образовании, которые стали фундаментом новой системы образования, было результатом дебатов и компромиссов между различными японскими политиками и педагогами. Анализ, представленный в этой статье, приводит к выводу, что японские деятели сыграли огромную роль в формировании новой системы образования. Хотя большинство результатов реформ можно назвать победой либеральных акторов, консерваторам также удалось добиться частичных побед, таких как принятие Резолюции о воспитании религиозных чувств. Более того, законы, заложившие основные принципы политики образования, не были избыточно подробными. Эта особенность, оформившаяся также по инициативе японских политических игроков, позволила более гибко выстраивать образовательную политику в будущем.

С давних пор японцам свойственно стремление жить в гармонии с природой, и неудивительно, что столица Японии, город Токио, считается первым экологичным городом в мире. Неслучайно в начале ХХ в. здесь была реализована и концепция Эбенизера Говарда «Город-сад». В частности, по инициативе Сибусава Эйити, «отца японского капитализма», в имеющем выгодное экономико-географическое положение токийском районе Дэн-эн-тёфу был создан спальный пригород, до сих пор сохраняющий определенный флер эксклюзивности. В 1980-е гг., столкнувшись с пагубными экологическими последствиями быстрого экономического роста на базе преобладающего развития материало-и энергоемких отраслей, обладающих и наиболее высоким загрязняющим эффектом, Япония приступила к экологизации крупных индустриальных центров. И именно в таких городах в первую очередь началась реализация проекта «Экотаун». К исследованию разных аспектов этого проекта, а также отдельных экотаунов обращались как японские, так и зарубежные ученые, в том числе и отечественные. На современном этапе стремление к достижению устойчивого развития на базе управления окружающей средой приобрело особое значение во всем мире. Цель данной статьи — проанализировать развитие в Японии идей зеленого урбанизма, заложенных в проекте «Экотаун», и выявить, какое отражение эволюция экотаунов находит в инновационных городских проектах страны. Анализируя основные идеи зеленого урбанизма, автор показывает воплощение концепции экотауна в принятых в последние десятилетия общенациональных программах развития низкоуглеродных технологий, адаптированных к применению на местном уровне, в создании разного рода новых городов, непременно включающих «зеленый» аспект. Примеры реализуемых проектов городов представлены по данным этих программ и материалам официальных сайтов отдельных городов. Японское общество очень быстро стареет — уже почти 30 % населения составляют лица старше 65 лет, что привело к возникновению сложных социальных проблем, связанных и с социальным обеспечением, и с мобильностью, и, кроме того, к утрате традиционной ценности местных сообществ. В связи с этим в стране появляются все новые инновационные идеи и программы, направленные на оживление местных сообществ и возрождение регионов. По своей сути создаваемые города — это эволюция концепции экотауна и продвижение к низкоуглеродному развитию всей страны при обеспечении высокого качества жизни всем слоям населения.

Морская торговля является ключевым компонентом экономик Китая и Японии, двух ведущих держав Восточной Азии. В условиях глобализации и увеличения международных торговых потоков порты этих стран играют центральную роль в обеспечении эффективной логистики и транспортировки товаров и являются барометром внешней торговли. Важность морской торговли для обеих стран обусловлена их географическим положением, развитием портовой инфраструктуры и растущими потребностями в международных поставках. Китайско-японские торговые отношения и взаимодействие в портовой и смежных сферах представляют собой сложный и многогранный процесс, а также являются важным аспектом экономического и геополитического взаимодействия в Азиатско-Тихоокеанском регионе. С одной стороны, страны стремятся к совместным проектам и технологическим инновациям для повышения эффективности портов и логистики. С другой стороны, геополитические факторы и конкуренция за влияние создают напряженность в их отношениях. Несмотря на исторические и политические разногласия Японии и Китая, осложняющиеся напряженным американо-китайским противостоянием, потенциал для улучшения торговых связей, совместной работы в области развития морской инфраструктуры, логистики и портового хозяйства еще не потерян и не исчерпан. Основываясь на историческом контексте, автор статьи анализирует текущее состояние и потенциальные направления развития двустороннего сотрудничества между Китаем и Японией в сферах взаимной торговли и модернизации морских портовых инфраструктур как инструмента этого сотрудничества. Исследование включает периодизацию взаимоотношений обеих стран в области морского транспорта и внешней торговли. Особое внимание уделено анализу морских профилей КНР и Японии, выявлению ключевых факторов экономической и геополитической конкуренции между двумя государствами с учетом особенностей экономики, географии и стратегий развития портового хозяйства двух государств. Оцениваются актуальные показатели двусторонней торговли, исследуются региональные и глобальные экономические и стратегические аспекты конкуренции стран в области портовой инфраструктуры, а также проводится оценка текущих политических рисков и возможностей, обусловленных сложной геополитической ситуацией в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

В статье анализируется ситуация, складывающаяся на основных направлениях внешней политики Японии в свете повторного прихода Дональда Трампа на пост президента Соединенных Штатов Америки. Возвращение Трампа было встречено японскими политическими и деловыми кругами, а также экспертным сообществом и СМИ с большой тревогой по поводу возможного деструктивного влияния его политического и экономического курса на международную ситуацию как на глобальном, так и региональном индо-тихоокеанском уровне, а также на японо-американские и другие двусторонние отношения. В японских политологических кругах все активнее обсуждается идея о том, что Япония в условиях неизбежного снижения роли Америки в мире в эпоху Трампа 2.0 должна значительно повысить свою роль на международной арене. Второе пришествие Трампа становится побудительным мотивом для Токио к выстраиванию равноправных отношений в рамках японо-американского военного альянса и одновременно стимулом к обретению Японией большей независимости в обеспечении собственной безопасности. Очевидно, однако, что США на ближайшие годы останутся главным гарантом японской безопасности, а Япония — форпостом американской военно-политической стратегии в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Японо-американский альянс будет и далее укрепляться с прицелом на противостояние с Китаем, который в настоящий момент, с точки зрения Токио и Вашингтона, представляет собой наибольший вызов для Японии и США в сфере безопасности. Переформатирование мирового геополитического и геоэкономического ландшафтов, намечающееся под влиянием «трампизма», может в тактическом плане скорректировать действия Японии на международной арене, в том числе в двусторонних отношениях с ее главными партнерами. Однако вряд ли следует ожидать, что оно приведет в обозримом будущем к кардинальному пересмотру японской внешней политики, включая реализуемую Японией совместно с США стратегию «Свободного и открытого Индо-Тихоокеанского региона», ориентированную прежде всего на военно-политическое и экономическое сдерживание КНР. Важными инструментами этой стратегии останутся активно создаваемые двумя странами многосторонние миниальянсы, такие как Quad, треугольник Япония—США—Южная Корея и др.