Статья: ПРОРОК ИЛИЯ В БЫЛИННОМ СЮЖЕТЕ О КРЕЩЕНИИ РУСИ (2026)

«Утиная охота» А. Вампилова и «Последний срок» В. Распутина были написаны в одном месте — в гостиницах г. Ангарска Иркутской области — в одно время, в совместных поездках начинающих писателей в течение нескольких лет в конце 60-х гг. XX в. Единый творческий хронотоп пьесы и повести позволил соотнести оба произведения, несмотря на разность их природы — драматургии и прозы. В статье впервые выявлены параллели на уровне сюжетообразующего мотива воспоминания, мотива последнего срока, художественных топоса и времени, образов главных героев, образа окна, пейзажа-портрета и показано, что сюжет повести «Последний срок» присутствует в пьесе «Утиная охота» в свернутом виде (эпизод с письмом отца Зилова). Мотивы воспоминаний и последнего срока раскрыты в аспекте традиционной для русской культуры православной картины мира как форма исповеди и стояния перед вечностью. Сжатие художественного времени и пространства у обоих авторов служит не композиционным приемом, а способом перевода быта в бытие. Единство поэтики повести В. Распутина и пьесы А. Вампилова обусловлено не только творческим хронотопом, но и единством культурной памяти художественного сознания обоих писателей-друзей

В статье изучено и описано своеобразие мистической парадигмы и причины возрастания ее значения в символистской прозе. Для сравнительного аспекта исследования основную часть работы предваряет небольшое введение, в котором дан краткий абрис избранной темы в историко-литературной ретроспекции: описание места и отличительных особенностей мистической поэтики в предшествующие периоды, в прозе Нового времени, затронуты вопросы терминологии. По мнению автора статьи, рождение и своеобразие модернистско-символистской прозы было обусловлено текущими имманентными процессами в искусстве, поисками новых путей художественной выразительности, но в той же или даже в большей мере — общественно значимой культурно-исторической ситуацией, что отмечали уже современники. Своеобразие мистической парадигмы в символистской прозе рассмотрено также в сопоставлении со своеобразием мистической парадигмы в готической литературе, поскольку в обеих литературах эта парадигма была в числе главенствующих. Согласно итоговому выводу статьи, большие изменения в словесности начала ХХ в., и прежде всего возрастание роли мистической поэтики в литературном творчестве, были обусловлены кризисом в смежной области естественнонаучных и философских знаний, а также всеевропейскими сомнениями, возникшими в области миропонимания.

Термин реализм - один из наиболее спорных в литературоведении. Его содержание к середине XIX в. утвердилось на философском основании позитивизма. Ко второй половине 1960-х гг. термин, как и сам реалистический способ изображения мира в литературе, начал системно подвергаться критическому осмыслению в зарубежной и отечественной науке. Значимыми вехами на этом пути в зарубежной гуманитаристике стали работы Р. Барта, Ц. Тодорова и Н. Гудмена, а в отечественной науке о литературе - труды А. М. Гуревича, В. М. Марковича, И. А. Есаулова, В. Н. Захарова. Зарубежные ученые шли по пути постструктурализма и деконструктивизма, сходясь в тезисе о том, что любой реализм создается дискурсом, убеждающим в реальности изображаемого. Отечественная наука продолжила традиции герменевтики и исторической поэтики. В английской славистике XX в. русский реализм получил осмысление в двух концепциях, расходящихся как с «общезападными», так и с русскими вариантами его осмысления. Первой из них стала этнокультурная концепция М. Бэринга. Она уловила в русской литературе от Пушкина до Чехова соответствие национальному характеру и выделила в ней сочетание поэтики обычной жизни, имманентного «чувства реальности» и гуманности. Д. С. Мирским была задана вторая (принципиально внерелигиозная) концепция. В качестве ведущих черт русского реализма она выделила поэтизацию действительности, скрытый морализм и сочувствие автора героям. К 1940-м гг. концепция сочувствующего (sympathetic) реализма синтезировалась с этнокультурной и закрепилась в английской славистике как доминантный взгляд. Под влиянием структуралистских идей она постепенно изменилась: к 1960-м гг. получил распространение дискурсивный подход, фокусирующийся на приемах убеждения в соответствии созданного образа мира реальности. В англо-американских работах 1970-1990-х гг. нашла выражение новая позиция - унификация подхода к классической русской и европейской литературе XIX в. с опорой на теории социально-исторического детерминизма и постструктурализма. В начале XXI в. в англоязычных исследованиях русского реализма обозначился постколониальный вектор. Потенциал обращения к православному миропониманию как сюжетной и аксиологической основе классического русского романа, намеченный в английской (и французской) славистике на рубеже XIX-XX вв., оказался невостребованным.

Исследователи творчества Чехова уже обнаружили в его ранних произведениях («На большой дороге», «Безотцовщина») «отзвук» некоторых героев Достоевского — например, Парфена Рогожина из романа «Идиот». Между тем таких «отзвуков» у Чехова гораздо больше. В статье показано, что с образом Николая Ставрогина («Бесы») связаны герой чеховской пьесы «Безотцовщина» Платонов и Камышев из романа «Драма на охоте». Прегрешения Платонова по сравнению со ставрогинскими выглядят гораздо скромнее, а в случае с Камышевым черты героя «Бесов» сконтаминированы с приметами «подпольного парадоксалиста», Раскольникова, Ивана Карамазова — и даже Паратова («Бесприданница» А. Н. Островского). Однако это характерно для раннего Чехова, тем более что он находил в произведениях Достоевского «много претензий» и искал свой собственный художественный почерк. В зрелом творчестве Чехова его безразличные ко всему эгоцентрики: Андрей Прозоров и Чебутыкин («Три сестры»), Цыбукин («В овраге») — отсылают уже не столько конкретно к Ставрогину, сколько к инварианту его равнодушных к окружающим и потому исповедующих нравственный релятивизм героев — таких как Ставрогин, Иван Карамазов и герой «Сна смешного человека» в первой половине этого рассказа

В статье исследована художественная трансформация рассказа Л. Н. Толстого «Кающийся грешник» (1886) как пример авторского переосмысления фольклорной традиции в контексте религиозно-философской эволюции писателя 1880-х гг. На основании сопоставления редакции и основного текста произведения с его непосредственным первоисточником — «Повестью о бражнике» в публикации А. Н. Афанасьева — в статье проанализированы принципиальные поэтические и смысловые трансформации, осуществленные Толстым в ходе работы над текстом. Особое внимание уделено архитектонике окончательной редакции рассказа: структурному принципу троичности, восходящей градации этических оснований, а также роли евангельского эпиграфа как герменевтического ключа к произведению. Рассмотрено, как движение от бытовой конкретики первоначальной редакции к предельному нарративному обобщению окончательного текста проявляет главные для позднего Толстого смыслы: стремление к притчевой поэтике, утверждение любви выше логики суда и воздаяния, универсальность евангельского учения как фундамента христианской этики

Статья посвящена изучению национального образа мира в художественной прозе В. И. Даля с позиций имагологического под хода. Цель работы — реконструировать эволюцию далевских представлений о «своем» и «чужом» в контексте его этнологического проекта и концепции народности. Методологическую основу исследования составляет синтез классической компаративистики (А. Н. Веселовский, В. М. Жирмунский), семиотического и концептуального анализа (Ю. С. Степанов), а также теоретических положений имагологии (Х. Дизеринк, Й. Леерссен, труды представителей российской школы). Материалом выступили повести, «физиологичекие» очерки и рассказы Даля 1840–1850-х гг., включая «Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту», «Савелий Граб, или Двойник», «Похождения Христиана Христиановича Виольда мура и его Аршета» и др. Авторы показали, что художественный мир Даля этноцентричен и организуется вокруг оппозиции «свой — чужой», которая, однако, в силу поликультурного опыта самого писателя нередко размывается или парадоксально трансформируется. Особое внимание уделено формированию «петербургского текста» Даля: столица предстает как «мир в мире», урбанистический космос, где видоизменяются традиционные дихотомии живого/мертвого, природного/культурного, своего/чужого. Сделан вывод о том, что художественная проза Даля является не иллюстрацией, а органической частью его этнологического проекта, сопоставимой по значимости с «Толковым словарем» и сборником пословиц. Исследование вносит вклад в понимание механизмов репрезентации национальной идентичности в русской литературе середины XIX в.

Проблемное поле статьи связано с датировкой и традицией издания дефинитивного текста стихотворения М. Ю. Лермонтова «И. П. Мятлеву». В статье систематизированы историко-литературные и собственно логические аргументы в пользу датировки стихотворения 1840 г., рассмотрены традиция его издания (от публикации в журнале «Отечественные Записки» в 1842 г. до публикации в последнем научном издании сочинений М. Ю. Лермонтова 2014 г.) и различные варианты заголовочного комплекса (от первого издания до издания 2014 г., в котором текст стихотворения воспроизведен наиболее близко к автографу). В издании 2014 г. допущена селекция текстов автографа и последующих публикаций, касающаяся графики, порядка слов, пунктуации. В качестве аргументов предлагаемого для публикации дефинитивного текста привлечены не только автограф М. Ю. Лермонтова, но и архивные источники из фондов И. П. Мятлева и П. А. Вяземского. Установлено, что неточность первой публикации в «Отечественных Записках», которая затем бралась в качестве канонического текста, привела как к тиражированию искажений, так и к неточностям в комментариях литературоведов к стихотворению. Допущенные издателями конъектуры мешали в полной мере понять авторскую игру слов, особенности поэтики иронии, не давали возможности оценить тонкий диалог поэтов в культурной ситуации первой половины XIX в

В статье рассмотрена театральная природа художественного мышления Н. В. Гоголя в ранний период его творчества на материале цикла повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки». Актуальность работы обусловлена необходимостью комплексного осмысления связи сценического опыта писателя с формированием его поэтики. Цель заключается в выявлении механизмов использования театральных принципов в структуре повествования и при построении образной системы произведений. Материалом послужили тексты повестей цикла, эпистолярные и мемуарные свидетельства современников, а также критические работы и исследования. Установлено, что сценический опыт Гоголя, полученный в Гимназии высших наук князя Безбородко, оказал влияние на формирование особого типа художественного видения. Повествовательные фрагменты произведений организованы по законам мизансцены, действие концентрируется в условном пространстве, активно применяются приемы светотеневой и звуковой организации текста. Особое значение приобретают жест, мимика и пластика персонажей, которые выполняют семантическую и характерологическую функции: усиливают экспрессию речи и способствуют созданию эффекта зрелищности. Принцип контраста, реализованный на уровне портретных характеристик и акустической среды, выступает структурообразующим элементом художественной системы. Театральность, таким образом, проявляется не как внешний прием, а как имманентное свойство поэтики раннего Гоголя, определившее способы изображения человека и мира. Проведенное исследование позволило уточнить представление о генезисе гоголевского художественного метода.

В статье предложена интерпретация повести В. Ф. Одоевского «Косморама» как притчи о грехопадении. В детстве герой из преступного любопытства заглядывает в «обольстительный ящик» и, сам того не ведая, вкушает плод познания добра и зла. Владимир — рассудочный «человек XIX века», утративший веру и стремящийся к земным наслаждениям. Начиная как поборник разума, он все яснее ощущает иррациональную природу бытия, необъяснимость человеческих поступков сугубо «земными» доводами. Перед ним раскрывается мистическая подоплека событий, двойственность человеческих поступков и побуждений, обманчивость земных причинно-следственных связей. Мир, представленный в «Космораме», двоится, обыденные явления разрастаются до символов: игрушки маленького Володи, трехэтажный дом тетушки, возвышающаяся над ним голубятня, месяц в боскетной, крутая лестница, ведущая из пещеры к солнцу, огромные часы. Сама косморама предстает моделью мироздания. Ящик можно разобрать и рассмотреть (как это делают с природой натуралисты), но при этом его мистическая сущность останется неизменной и не дастся естествоиспытателю, сколь бы настойчив он ни был. Здесь нужны принципиально другие «инструменты»: духовное зрение, вера, слезная молитва. Владимиру открывается связь с иным миром, но тщетно он хочет «излечиться» от этого дара «земными» средствами. Единственный путь спасения для героя — путь к Богу, за премудрой девой Софией.

В статье исследуется эволюция мотива потерянного рая в русской литературе — с древнейших времен до начала XX в. Потерянный рай представляет собой именно мотив по признакам сюжетности, актантности, хронотопических характеристик, предикативности, инвариантности и вариантности, интертекстуальности. Целью работы стало определение особенностей реализации мотива потерянного рая в русской литературе до и после восприятия отечественным культурным пространством поэмы Дж. Мильтона «Потерянный рай». В качестве источниковедческой основы при выборе материала использованы сведения из первого выпуска «Словаря-указателя сюжетов и мотивов рус ской литературы» (Новосибирск, 2006). В результате исследования установлено, что в русской словесности до XVIII в., то есть до появления переводов поэмы Мильтона, мотив потерянного рая воссоздавался в основном в апокрифах, духовных стихах, придворной драме и основывался на библейском сюжете с некоторыми дополнениями (плач Адама, рукописание Адама) и характерным осмыслением утраты рая как того сюжетного события, которое приведет к рождению Христа. С XVIII в. в реализациимотива потерянного рая в русской литературе становится заметным влияние уже переведенного мильтоновского произведения: мотив приобретает космологический масштаб («Сон смешного человека» Ф. М. Достоевского); в его топологию добавляется царство Хаоса («Вселенная» М. М. Хераскова); жизнь первопредков осмысливается под влиянием пасторальной традиции, с акцентированием любовно-эротических характеристик; встречается и переосмысленное видение Адама о будущем («Сон Адама» Н. С. Гумилева). Таким образом, можно говорить как о прямом влиянии Мильтона на эпическую традицию (например, поэмы И. Ф. Богдановича и М. М. Хераскова), так и о творческой рецепции его образа потерянного рая в литературе «золотого века» и последующего времени.

Статья посвящена анализу сюжетной структуры Волоколамского патерика в контексте взаимодействия книжной и устной традиций. В центре внимания находится выявление и описание типологических параллелей патериковых нарративов с фольклорными историями и «бродячими сюжетами» мировой литературы. Материалом послужили рассказы Волоколамского патерика, сопоставленные с текстами византийской, славяно-балканской и западноевропейской книжности, а также со славянским фольклором. В работе рассмотрены, в частности, сюжет о попе-еретике и Евхаристическом чуде, эсхатологические видения, вещие сны, сюжет о переходе через огненную реку, персонификация понедельника и сюжет о спасении героя верным животным. Ряд нарративов восходит к книжным источникам, тогда как другие обнаруживают устойчивые типологические соответствия с фольклорной традицией. Включение устных сюжетов в патериковое повествование сопровождается их адаптацией в рамках агиографического канона. В результате Волоколамский патерик предстает как памятник, в котором реализуется сложное взаимодействие различных культурных пластов, формирующее особую поэтику сюжетов.

Статья посвящена уточнению определения понятия «формула». В исследовании проанализированы разные дефиниции, представленные в словарях нескольких языков, выделены литературоведческий, лингвостилистический и фольклорный подходы в определении формулы. Наиболее устоявшееся — определение, предложенное в «Сказителе» А. Лорда. На примерах из испанской и английской эпической поэзии обсуждается проблема понятия «группа слов» (“group of words”), фигурирующего в определении М. Пэрри и А. Лорда, а также устойчивости данной группы. В рамках уточнения термина рассмотрены три фактора, обеспечивающие связность формулы: фонетический, синтагматический и семантический. Всякое звуковое средство выполняет две функции: первичную и вторичную. Первичная функция — конститутивная. Аллитерации и ассонансы способствуют повышению связности формулы, соединяя ее элементы на уровне фонетики. Фонетическая связность восходит к религиозным, магическим истокам традиционного устного повествования. Вторичная функция — эстетическая. Формула стала средством сложения стиха, но в силу исторических причин стала не только средством. Элементы формулы характеризуются высокой степенью синтаксической связности, что в предельных случаях может приводить к лексикализации. Семантический фактор интерпретирован с позиций аналитической философии М. Блэка. Внешним фактором, ограничивающим и регулирующим отбор тех или иных «мыслей» (в терминах А. Лорда — “ideas”) и выражающих их слов в рамках формулы, является традиция. В результате было предложено уточняющее определение: формула есть связный и семантически цельный паттерн, который используется и заполняется сказителем в определенных заданных традицией метрических и тематических условиях

Статья посвящена исследованию понятия героического модуса в мировой литературе. Классическое понимание героизма, сложившееся в европейской науке на материале античной и средневековой литературы, не всегда может быть применимо к анализу восточных литератур, особенно неиндоевропейских. В статье предпринимается попытка сравнительного анализа героического модуса на материале западноевропейских («Песнь о Роланде», «Песнь о Нибелунгах», «Беовульф»), древнерусских (летописи, жития, «Слово о полку Игореве»), индийских («Махабхарата»), персидских («Шахнаме»), китайских («Троецарствие») и японских («Повесть о дома Тайра») памятников. Основное внимание уделено пониманию подвига, его целям, способам достижения и роли поражения в судьбе героя. Выявляются существенные различия: от западноевропейского акцента на самопожертвовании ради посмертной славы до индийской ориентации на прочную победу и восстановление мировой гармонии, китайской гетерогонии цели и переноса подвига в интеллектуальную сферу, японского осмысления победы через призму бренности и закона воздаяния. Отдельно рассматривается коллективный характер героизма и «подвиг в терпении» в древнерусской литературе, а также психологическая готовность к смерти и способность адаптироваться к поражениям как важнейшие черты героя в восточных традициях. Понимание героического модуса требует учета культурных особенностей каждой цивилизации, отказа от упрощенных представлений о героизме как единой этической категории в мировой литературе.