Статья: МЕТАФИЗИКА: ОТ ЭКСПЛИКАЦИИ К КОНЦЕПТУАЛЬНОЙ ИНЖЕНЕРИИ. ОТВЕТ ПИРМИНУ ШТЕКЛЕРУ-ВАЙТХОФЕРУ (2026)

Статья посвящена анализу некоторых проблем, связанных с трансформацией статуса экспертизы и экспертного знания в связи с оформлением чрезвычайного режима взаимодействия экспертов и общественности в ходе пандемии. В фокусе внимания вопросы: 1) о статусе истины в условиях эпистемического единства фактов и ценностей (в ситуации постправды); 2) о поиске методологических ресурсов для анализа формирования убеждений с учетом индивидуальных и групповых различий в оценке и отборе информации; 3) о роли личности эксперта в делегитимации экспертизы (проблема «экспертовлицемеров»); 4) об основаниях внеличностных (институциональных) критериев доверия в экспертизе. Поиск ответов на эти вопросы инспирирован избранными главами сборника “Philosophy, Expertise, and the Myth of Neutrality” под редакцией Мирко Фарины и Андреа Лаваццы (Routledge, 2024).

Гун Юйчжи является крупным китайским философом и организатором науки, заложившим в КНР основы изучения диалектики природы. Благодаря его усилиям китайская научная общественность ознакомилась с советскими исследованиями в области науки и техники. Его перу принадлежат фундаментальные исследования развивавшейся в СССР философии естествознания. Он высоко ценил достижения советских ученых в области философии науки и техники и предпринял максимум усилий для того, чтобы эти достижения были восприняты и творчески развиты китайскими коллегами. В своих научных исследованиях он не ограничивался добросовестным изложением содержания ведущегося в СССР научного поиска, а стремился к широким обобщениям, рассматривая философию во взаимосвязи с культурой и политикой. Советский опыт рассматривался им как полезный и поучительный для Китая, для приобщения китайского народа к европейской культуре (частью которой, безусловно, является культура русская). На основании советского опыта проведения идеологических кампаний в области естествознания им был сделан ряд важных выводов, касающихся взаимоотношений науки и философии. Эти выводы сохраняют свою актуальность и в наши дни

В статье рассматривается фрагмент «Диалектики природы», в котором отражены представления марксизма о роли и месте христианских церквей и исповедуемых ими учений в истории науки. Показывается, что осуществленная Энгельсом реконструкция эпохи Возрождения является некорректной, а события, на которые он опирается для того, чтобы обосновать свою позицию, не являются релевантными для затронутого им вопроса. Автор демонстрирует, что одна из причин данных ошибок заключается в том, что Энгельс делал свои выводы, основываясь на поверхностной информации, не обращался к источникам. Весьма важным фактором, обуславливавшим упомянутую ситуацию, было чрезмерное доверие Энгельса к работам Дж. У. Дрейпера. Осуществляется краткий экскурс в историю затрагиваемой темы. Указывая на тот факт, что материалы судебного процесса над Серветом свидетельствуют, что его казнь не имела никакого отношения к противостоянию между естествознанием и теологией, автор обращает внимание на доктринальные положения теизма, послужившие предпосылками для открытия, о котором писал Энгельс. Рассматривается тема влияния на научные прозрения Сервета его предшественников, оперирующих теологическим дискурсом. Доказывается, что Сервет имел доступ к сочинению Немезия Эмесского, которое могло представлять для него интерес и как для теолога, и как для ученого. Также доказывается, что Немезий оказал влияние (прямое или опосредованное – через Хунайна ибн Исхака) на Ибн ан-Нафиса. У последнего, согласно одной из версий, Сервет мог заимствовать описание кровообращения. Роль, которую христианская теология сыграла в достижении Ибн ан-Нафисом результата, предвосхищавшего изыскания Сервета, подтверждается, во-первых, указанием на то, что арабский ученый использовал описание кровообращения для апологии догмата о воскресении, вовторых, напоминанием о том, что этот догмат в рамках религий авраамического цикла своим генезисом обязан именно христианству. Дополнительные исторические факты используются для обоснования тезиса об отсутствии принципиальных противоречий между наукой и реформатской теологией.

Так называемая «мичуринская» биология (известная также как лысенкоизм), процветавшая в СССР в 1930–1960-е гг., в теоретическом отношении представляла собой радикальный разрыв с господствующими в генетике и эволюционной теории представлениями. Одним из способов легитимации этой «революции» и формирования идентичности своего научного направления для «мичуринцев» стала история биологии, которую они интерпретировали в соответствии с собственными представлениями о развитии наук о жизни. Созданный сторонниками Т. Д. Лысенко образ прошлого был основан на представлении о стадийности развития биологической науки и неуклонном движении по пути прогресса, высшим достижением которого «мичуринцы» считали собственную научную парадигму. Это представление, однако, осложнялось дуалистическим восприятием прошлого и настоящего биологии, которая виделась лысенкоистам как непрерывная борьба двух «линий» – прогрессивной (материалистической, единственно научной) и реакционной (идеалистической, метафизической, антинаучной). «Августовская» сессия Академии сельскохозяйственных наук СССР рассматривалась как начало нового, завершающего этапа в истории биологии, а сама «мичуринская» биология – как советская версия дарвинизма, в соответствии с тезисом исторического материализма о детерминированности духовной жизни общества «способом производства», характерным для конкретной исторической «формации». Однако, хотя в целом «мичуринское» понимание прошлого находилось под глубоким влиянием марксистской философии истории, в исторических нарративах лысенкоистов можно усмотреть возрождение ряда мифологем, восходящих к Средневековью и укорененных в русской историософской традиции

В статье анализируется концепция “ТАМЕ”, которую ее разработчики определяют как программу изучения (преимущественно на основе биологических методов) познания и интеллекта в пространстве их возможных агентов. Широкая трактовка указанных феноменов, а также экспериментальные данные приводят авторов “ТАМЕ” к заключению, что значительное число биологических агентов (и не только их, имея в виду проявления ИИ) обладают познавательными способностями и той или иной степенью разумности. Для обоснования этого в “ТАМЕ” используется модель когнитивного светового конуса, где расположенные внутри него агенты познания различаются лишь масштабом решаемых задач. Наряду с эволюционным подходом в анализируемой концепции представлен технологический (инженерный) подход к созданию агентов, способных к познанию (например, биоботы, ксеноботы). Практико-ориентированное понимание философии разработчиками этой программы послужило для них основанием использовать идеи платонизма («Платоновского пространства») не только в качестве философского обоснования концептуальных проблем “ТАМЕ”, но и как теоретической основы для проведения эмпирических исследований, а поиски проявления разумности в пространстве его возможных агентов привели к своеобразному пониманию панпсихизма – панэкстенсионализму. К числу естественно-научных оснований “ТАМЕ” могут быть отнесены принципы: непрерывности, ординарности, эмпиричности. Авторами статьи обосновывается, что “ТАМЕ” нельзя рассматривать только как естественно-научную программу, поскольку ее результаты заставляют вернуться к переосмыслению базисных оснований современной эпистемологии (например, что такое познание и каковы его агенты, как появляется когнитивная сложность, можно ли построить единую теорию познания, исходящую из многоагентности, и др.). Выводы “ТАМЕ” нередко расходятся с широко известными концепциями философии разума и предполагают новые подходы к пониманию этого феномена (например, сравнения разнообразных видов интеллекта, существующих как на нейронной, так и ненейронной основах). Вместе с тем “ТАМЕ” вписывается в проблематику одной из исследовательских программ эволюционной эпистемологии, ориентированную на изучение эволюции органов познания и когнитивных способностей на филогенетическом и онтогенетическом уровнях. В то же время авторами статьи высказываются сомнения относительно возможности построения единой теории познания на основе “ТАМЕ” (модель когнитивного светового конуса не раскрывает качественные скачки в уровнях когнитивной сложности), обоснования платонизма как программы эмпирического изучения познания, решения проблемы совмещения. Тем не менее у концепции есть обнадеживающие перспективы, например, в области регенеративной медицины, онкологии, биоинформатики, эволюционной теории познания

В статье предлагаются и обосновываются первые наброски концепции умеренного плюрализма для современной философии науки. В условиях методологического и концептуального разнообразия современной науки философия сталкивается с необходимостью выработки эпистемологических подходов, способных учитывать как нормативную силу научного знания, так и множественность его форм. Умеренный плюрализм может выступать в качестве эвристической и нормативной методологии, позволяющей преодолеть напряжение между догматизмом, к которому рано или поздно приводит тенденция к унификации, и радикальным релятивизмом, стремящимся к методологическому произволу. Исходя из критики редукционистских и универсалистских моделей, автор анализирует генезис и ключевые положения подхода Сандры Митчелл (integrative pluralism), а также предлагает выделить умеренный плюрализм (moderate pluralism, по аналогии с умеренным рационализмом) как эпистемологически ориентированную методологию. В статье рассматриваются примеры успешного применения плюралистических стратегий в различных научных дисциплинах (биология, социальные науки, климатология), а также критика плюралистического подхода. Умеренный плюрализм представлен как инструмент философского анализа, способный интегрировать знание без утраты критической строгости, то есть находящий баланс между нормативным и дескриптивным подходами к концептуализации научного прогресса

Текст представляет собой ответ на ценные комментарии Елены Драгалиной-Черной, Дениса Маслова, Ивана Микиртумова, Войтеха Колмана и Хеннинга Тегтмайера к моим замечаниям о метафизике как логической топографии.

В данной статье рассматривается различие, проведенное Штекелером-Вайтхофером между метафизикой и «логической географией», и отвергается утверждение, что последняя является более совершенной формой первой. Это достигается путем разделения метафизики на концептуальный анализ и артикуляцию мировоззрения. Кроме того, утверждается, что тезис о том, что Бог есть не более чем контрфактический идеал знания, сам по себе является метафизическим. Статья завершается критикой критики «поверхностного» (sideways-on) взгляда на вещи.

В данной статье рассматриваются идеи Пирмина Штекелера-Вайтхофера о природе языка и метафизическом остатке, который, несмотря на всю критику и успехи позитивного знания, сохраняется в сфере непосредственного опыта. В первую очередь это способность воспринимать объекты, факты и возможные миры, присущая человеку с ранних этапов развития, но трудно поддающаяся теоретическому описанию в силу своей прагматической природы. Подход к ним должен осуществляться не через онтологию или теорию познания, а через использование языка в коммуникации. Объекты, факты и возможные миры в контексте семантической формальной онтологии и прагматики являются эпифеноменами означивания, основанного на базовых метафорах некогнитивной природы.

В своем ответе на эссе Пирмина Штекелера автор исходит из его идеи о «вторичных вопросах» в философии и рассматривает некоторые из тех, что поднимает Рассел в своей критике Гегеля и в логическом анализе. На этой основе показано, что вторичность вопросов Рассела связана с его неспособностью разглядеть более глубокий, спекулятивный слой его собственной математической логики - например, в таких утверждениях, как «язык лжет». Анализируя, каким должно быть адекватное логическое рассмотрение этих проблем, автор выявляет спекулятивный поворот в философии с помощью идеи Штекелера о «полном языке», предлагая несколько соображений о том, какую форму он должен принимать.

В комментарии к статье Пирмина Штекелера-Вайтхофера трансцендентальная проблема координации субъективных точек зрения для достижения общей референции в полном языке рассматривается с точки зрения гипотезы о “логических чужаках” - воображаемых существах, чьи законы мышления противоречат нашим. Демонстрируется потенциал в решении этой проблемы понятия материального концептуального вывода, введенного Штекелером-Вайтхофером и родственного идее внутренних отношений Людвига Витгенштейна. Намечается задача достижения баланса между концептуальным выводом и концептуальным дизайном в трансцендентальной логике.

Kant’s transcendental logic results from a subjective turn away from sideways-on reflections on the conditions of possibility to think about present objects. Hegel transforms it into an explication of steps that allow us to talk about possible and, as such, abstract objects and their real instantiations or ‘presentations’. Full language encodes the conceptual knowledge necessary for any access to modalities about physical things and their movements (1), chemical matter and processes (2) and, finally, life on earth (3). In the emergence of the ‘personal’ form of human life there are developments that lead (4) from the social behaviour of animals to the human forms of practice, (5) from signallanguages to full language with its two syntacto-semantic parts of sentences, noun-phrases and verb-phrases, and (6) from enactive perception to conceptually formed apperception and intuition. Our mind thus depends on the shared intellectual and ethical history of whole humankind. We express the genericity of these developments by relating trans-subjective ‘spirit’ to ‘the concept’ in the sense of the indefinite system of definite, hence limited, conceptual domains to talk about and refer to – such that there is no further need for a divine creator nor for attributing to cosmic matter a disposition for evolving life and consciousness

Статья посвящена анализу феномена философского объяснения и его роли в развитии философской мысли. Автор исследует причины, по которым философы традиционно стремятся преодолеть две противоположные крайности, предлагая «третий путь» как альтернативу обеим позициям. В работе учитываются различные исторические примеры такого подхода: от Канта, преодолевающего оппозицию рационализма и эмпиризма, до современных философов. Исследуется вопрос о природе философского прогресса через анализ соотношения критики, противоречий и рациональности. На примере спора между сторонниками диалектики и рационализма обсуждается, является ли философия процессом поступательного устранения ошибок или формированием сложной, исторически наслаивающейся структуры. Обосновывается, что философия не устраняет противоречия окончательно, а включает их в свою собственную динамику, что делает традиционные модели кумулятивного прогресса недостаточными для ее описания. Анализируется специфика философского объяснения как особой когнитивной практики, ориентированной не столько на устранение противоречий, сколько на их экспликацию и понимание. Показано, что философское объяснение возникает в ответ на внутреннюю противоречивость философского опыта и стремится выявить основания, делающие возможным сам этот опыт. Показано, что философское объяснение характеризуется темпоральной асимметрией: оно осуществляется постфактум, из исторически отложенной перспективы. Подчеркивается, что объяснение неизбежно порождает новые оппозиции и тем самым способствует развитию философской мысли. Показано, что запаздывание объяснения является условием его продуктивности, позволяет избежать логического круга и создает новое понимание прошлого. В результате философия предстает как исторически обусловленная практика, в которой объяснение играет роль средства переосмысления и проблематизации собственных понятийных структур

Статья представляет собой ответ на ряд комментариев и возражений, высказанных участниками дискуссии. Рассматриваются следующие вопросы: классификация парадоксов, феномен самореферентности и роль отрицания в парадоксальных рассуждениях.

В статье рассматриваются предложенные Борисовым условия теоретико-множественных парадоксов, а также его критика подхода Ладова к единому решению парадоксов. Показывается, что позиция Борисова сталкивается с двумя сложностями. Во-первых, предложенное различение теоретико-множественных парадоксов на типы I и II не до конца релевантно. Как минимум парадокс Ришара, одним из условий которого Борисов определяет лингвистический аспект, может быть интерпретирован без использования лингвистических понятий. Во-вторых, предложенная терминология (негативные и позитивные формулы) является релевантной лишь формально, тогда как в действительности носит спекулятивный характер. Также затрагивается вопрос о рассмотрении в качестве необходимого условия для теоретико-множественных парадоксов выводимости противоречия из самореферентной посылки

Евгений Борисов называет два необходимых условия рассматриваемых им парадоксов: самореферентность и выводимость из нее противоречия. В статье, с опорой на общую схему парадоксов, предложенную У. Ловером, показано, что самореферентность, как и негативность, не обязана присутствовать в их формулировках. Следовательно, ни самореферентность, ни выводимость из нее противоречия не могут относиться к условиям парадоксов даже в узком случае теоретико-множественных парадоксов. Понятие негативности еще более неопределенно, но, по крайней мере, в некоторых смыслах также может отсутствовать в формулировках парадоксов. Следовательно, ни самореферентность, ни негативность не годятся на роль общих условий парадоксов. В статье в качестве кандидатов на такие условия рассматривается наличие понятий с неопределенным объемом (Даммит) и незамечаемый сдвиг модели в теории нефундированных множеств (Барвайс, Мосс). Но даже в этом случае основной интерес представляют конкретные понятия – ординалы, истинность и пр., – о которых мы выясняем, что имели неверное представление. Универсальные же схемы парадоксов полезны как задающие общее направление исследования, но не более того.

В статье рассматривается ряд противоречий, которые считаются основанием для получения таких допущений, которые оказываются обязательными для возникновения парадоксов. Парадоксы, в свою очередь, зависят от возможности их дедукции из автореферентных посылок. Рассматривается этот вопрос. Получение из автореферентных посылок противоречия на основании дедукции из явных автореферентных посылок является главной темой этой статьи

В статье обсуждаются идеи Е. В. Борисова об условиях теоретико-множественных парадоксов [Борисов, 2025]. Осуществляется попытка прояснить понятие парадокса и различить понятия парадокса и противоречия. Обсуждается вопрос о негативном свойстве как достаточной причине образования парадоксов. Демонстрируется связь логики и эпистемологии при обсуждении проблемы парадоксов. Ставятся вопросы о прояснении понятий условия и причины образования парадоксов. Формулируются критические аргументы по отношению к тезисам Борисова об условиях теоретико-множественных парадоксов.

Единообразное объяснение теоретико-множественных парадоксов, фиксирующее их необходимые и достаточные условия, является актуальной проблемой философии математики и философии логики. Статья вносит вклад в решение этой проблемы. В статье рассматривается ряд теоретико-множественных парадоксов: парадоксы Рассела, Бурали-Форти, Рамсея, Ришара, Кенига и Берри. Цель статьи – определение их необходимых условий. Эти парадоксы делятся на две группы: парадоксы, в которых используются только теоретико-множественные понятия, и парадоксы, в которых, помимо теоретико-множественных понятий, используются также лингвистические понятия. Рассел показал, что необходимым условием всех указанных парадоксов является самореферентность и выводимость противоречия из самореферентной посылки. В статье показано дополнительно необходимое условие парадоксов второго типа – наличие дополнительных (не теоретико-множественных) посылок. Кроме того, в статье показана ошибочность тезиса Ладова, согласно которому использование негативного свойства является достаточным условием всех рассмотренных парадоксов, кроме парадокса Бурали-Форти.

Термин и понятие автора/авторства входят в систематический и рефлексивный оборот в XIX в. благодаря правоведению, филологии и философии. Сегодня выясняется, что их теоретическая адекватность и практическая эффективность нуждаются в преодолении контроверз концептуализации. Философия контекстуализирует автора в системе таких категорий, как субъект, сознание, творчество, произведение, диалог, которые и сами требуют дальнейшей разработки и уточнения. Параллельно статус автора легитимируется практикой законотворчества и правоприменения в области авторского права. На стыке постмодернистской филологии и философии автор становится центральным объектом деконструкции и реабилитации одновременно. История авторства разворачивается как иллюстрация к конкуренции трансценденталистской, натуралистической и мистерианистской трактовок сознания и субъекта. Потребительское и информационное общества, технонаука и технократический подход к личности делают автора заложником технофеодализма, анонимом социальных сетей и писателем поневоле. Авторство размывается, исчезает на стыках естественного и искусственного, творчества и имитации, личности и группы, сознания и технических систем. Перспективы автора аналогичны будущему человека как субъекта в современном мире, который своей жизнью отвечает на гамлетовский вопрос