Статья: ОТВЕТ ОППОНЕНТАМ (2026)

В данной статье проводится анализ коллективной монографии «Научная коммуникация и доверие» под редакцией А. Фейдж-Батлер, Л. Леддерер и Р. Х. Нильсена. Отмечается междисциплинарный характер данной работы, а также сочетание теоретических и эмпирических исследований. В своих размышлениях я исхожу из ключевой оптики монографии: в ней демонстрируется современный социоэпистемологический подход к феномену (не)доверия как сложному, многомерному и контекстуально обусловленному, выходящему за пределы простой бинарности «доверие – недоверие». В своем анализе мною делается акцент, во-первых, на том, как концептуализируется небинарность (не)доверия, а во-вторых, как данный подход реализуется в отдельных главах книги. Я исследую, каким образом на конкретных примерах авторы показывают динамику форм (не)доверия и их связь с различными контекстами и личными эпистемологиями. Кроме того, мною отмечается пересмотр устоявшихся подходов к научному дениализму: он представлен как социально и нарративно обусловленный процесс, в рамках которого формируется специфический тип доверия («эксперт-диссидент» как символ эпистемической демократии). В заключение мною обозначаются сильные и слабые стороны данной работы: с одной стороны, небинарный подход позволяет изучать не нормативную, а реальную картину (не)доверия к науке; с другой же – иногда он способствует излишней постмодернистской амбивалентности и отсутствию четких ответов на поставленные вопросы. Обобщая, отмечу, что статья подчеркивает теоретическую и практическую значимость книги для исследователей науки, специалистов по STS, коммуникаторов, а также для всех, кто заинтересован в понимании современных вызовов и нюансов общественного (не)доверия к научному знанию в условиях инфодемий и социально-политических трансформаций

В обзоре представлен критический анализ первого русскоязычного издания монографии Марка Уилсона «Имитация строгости: альтернативная история аналитической философии» (2024, перевод В. В. Целищева). Основная задача состояла в обнаружении достаточных оснований для центральной авторской формулировки: аналитическая философия XX в., романтизируя принципы логического эмпиризма, ошибочно заменила подлинную научную строгость на ее имитацию, выраженную в процедурах формальной аксиоматизации. Методологически обзор построен на последовательном разборе ключевых вех нетривиального исследования. Исследуется то, как Уилсон противопоставляет жесткую аксиоматику мультишкальным архитектурам современной науки, где различные уровни описания взаимодействуют через специфичные «корректирующие инструкции». Отдельно рассматривается уилсоновская критика философских категорий на примере каузальности. В обзоре показано, как реализуется авторская программа расширенного реализма, где референция и истина получают новую интерпретацию через понятие «корректирующих циклов» между уровнями описания

В статье анализируется интерпретация Майклом Даммитом онтологии времени в рамках антиреалистического проекта и аргумента проявляемости. В качестве отправной точки рассматривается различие между двумя вариантами антиреализма – T (умеренный) и G (радикальный), которые реконструируются в статье на основе даммитовской семантики как разные способы согласования принципа проявляемости с идеей прошлого. Первая стратегия стремится сохранить рациональную дискуссию о прошлом, ослабляя его онтологический статус, вторая же доводит антиреализм до предела, полностью связывая прошлое с актуальными языковыми и когнитивными практиками. Их сопоставление выявляет границы антиреалистической программы: попытка совместить логическую строгость и когнитивную оправданность порождает напряжение между устойчивостью смысла и устойчивостью бытия. Ключевую роль в анализе играет аргумент проявляемости, согласно которому знание значения выражения должно проявляться в языковом поведении. Через этот принцип раскрывается структурная связь эпистемологии и онтологии: если смысл утверждения определяется условиями его верификации, то и сама временная реальность не может пониматься как независимый метафизический фон. Проблема неверифицируемых суждений у Даммита выступает не только как критерий различения реализма и антиреализма, но и как испытание внутренней согласованности антиреалистического проекта: чем строже антиреализм следует принципу проявляемости, тем ближе он подходит к отрицанию прошлого как устойчивой реальности. В этом смысле антиреализм у Даммита не столько отменяет метафизику, сколько переводит ее в лингвистическую плоскость, делая язык пространством, в котором время получает свой онтологический статус.

Путь инновации достаточно сложен. Прежде чем стать частью повседневной практики, инновация, как правило, преодолевает общественное неприятие и лишь потом (не сразу и не всегда) обретает легализацию (с помощью нормативных и правовых актов) и легитимность (общественное одобрение). Однако на отрезке, соединяющем социальное недоверие, с одной стороны, и государственную поддержку и социальное признание, с другой, должен быть обнаружен субъект определенного рода. На обоснование и проверку гипотезы такого субъекта-посредника направлена данная статья. Цель статьи - на примере научных инноваций в области здравоохранения обосновать роль научного сообщества как социального агента, обеспечивающего - в качестве посредника - государственную поддержку и последующее общественное признание инноваций. Работа имеет междисциплинарный характер и интегрирует инструментарий теории, историографии и социологии права, истории медицины, исторической социологии, социологии знания и социальной эпистемологии. В качестве практического функционала применен комбинированный метод, интегрирующий конкретные ситуации (медицинские кейсы), с одной стороны, и исторический и историографический исследовательский функционал из области охраны общественного здоровья, с другой. Показано, что научная инновация, как правило, сначала легитимируется, а после легализуется благодаря научному сообществу, которое выполняет функцию медиатора между общественностью и властью, социального агента по связям общественного мнения с административно-правовыми решениями. С течением времени некоторые инновации, уже будучи некогда институализированы, обнаруживают свое практическое или мировоззренческое несовершенство. В этом случае имеют место обратные процессы - нормативные запреты и делегитимация. И в такого рода процессах научное сообщество также играет роль ведущего социального агента. Этому способствует внешняя открытость сообщества (в особенности публичные и междисциплинарные практики), с одной стороны, и высокая внутренняя структурность (квалификация, авторитет, социальная ответственность), с другой.

Концептуальная история иммунологии изобилует встречами, наложениями и конфронтациями между различными образами, метафорами, словарями и риторическими стратегиями. На сегодняшний день доминирующей иммунологической теорией остается теория «своего»/«чужого», становление которой пришлось на 1950–1960-е гг. и было сопряжено с рецепцией кибернетического словаря, который получил широкое распространение в биологических науках на фоне холодной войны. Однако с 1970-х гг. в иммунологии возникает серия конкурирующих теорий, стремящихся уйти от бинарной логики «своего»/«чужого» и расширить семантику иммунологических концепций за пределы защиты и нападения. В этих теориях на первый план выходят семантика и метафорика гибкости, контекстуальности, саморегуляции и адаптивности, которые постепенно приобретают автономию по отношению к защитной модели и формируют альтернативный образ иммунной системы. В то время как большинство современных критических исследований иммунологии сфокусированы на милитаризме иммунологического языка и воображения, автор предлагает рассмотреть в качестве исследовательской проблемы не столько господство того или иного образа иммунного тела, сколько факт сосуществования «двух тел» в иммунологии: с одной стороны, тела как замкнутой, милитаризованной системы, жестко отграниченной от враждебной среды; с другой, открытого, гибкого, адаптивного тела с подвижными и проницаемыми границами. Такая постановка проблемы позволяет развернуть несколько иную перспективу проблематизации историчности иммунного тела: это не только тело, отмеченное опытом фундаментальной биологической уязвимости перед инфекционными заболеваниями и поэтому зависящее от биомедицинских вмешательств и соответствующих биополитических стратегий, но также тело, включенное в экономический и культурный режим позднего капитализма, «гибкое тело», чье взаимодействие со своей средой опосредуется императивами пластичности, которые оно должно инкорпорировать

Развитие и активное внедрение искусственного интеллекта (далее – ИИ), особенно в виде больших языковых моделей, вызвало новую волну дискуссий о семантических компетенциях технических устройств и критериях оценки результатов их функционирования, в частности, сгенерированных текстов. В статье предлагается рассмотреть ряд наиболее трудных вопросов и их представленность в современной философии языка. В первую очередь с опорой на теорию Л. Флориди ставится вопрос о воз - можности ИИ производить семантический капитал (далее – СК), который понимается как любое содержание, усиливающее чьюлибо способность к созданию смысла и значения. Показано, что теория СК остается в значительной степени антропоцентрической и отводит нейросетям роль «семантического брокера», т. е. сущности, способной обеспечивать прирост СК за счет вычислительных возможностей, не обладая при этом ни значением, ни смыслом. Далее автор показывает, как проблема «стохастического попугая» разворачивается в рамках различных метасемантических теорий. Констатируя, что одни и те же концепции используются как для обоснования отсутствия, так и наличия способности ИИ к производству значения, отмечается общее ограничение подходов, созданных для объяснения человеческого лингвистического поведения. С помощью метода «антропоцентрического абстрагирования», предложенного Г. Каппеленом и Дж. Девером, приводится пример применения экстерналистской семантики С. Крипке к анализу работы систем принятия решений. Особое внимание уделяется проблеме чуждого содержания, производимого нейросетями, и его понимания; описываются возможные сценарии преодоления коммуникативного разрыва между людьми и системами ИИ. В заключение формулируется вывод о необходимости симметричного подхода к оценке ИИ и человека в вопросе семантических компетенций с учетом различий их внутреннего устройства и функционирования; утверждается когнитивная коэволюция людей и систем ИИ, а также важность исследования социальных механизмов поддержания СК.

В статье рассматриваются основания для решения вопроса о том, можем ли мы, вслед за Л. Минком, признать нарратив полноценным инструментом познания? Главное препятствие для этого – утверждение, что нарративы, как и гипотезы в науке – результат продуктивного воображения, однако, в отличие от последних, нарративные интерпретации не могут быть подтверждены или опровергнуты. Отдельные утверждения могут быть подтверждены, но нарратив – это не сумма утверждений. В статье показывается, что понимание Минком нарратива может быть развито с опорой на аналитический подход А. Данто и герменевтический подход П. Рикёра. В таком случае нарратив предстает как сложносоставная мыслительная конструкция, стержнем которой является репрезентация процессов. Выдвигается гипотеза, что нарратив как инструмент познания – это сложно организованная гипотеза, позволяющая осмысливать многофакторные, самодостраивающиеся процессы развития человеческих сообществ.

Статья посвящена ревизии классической дихотомии между «сказанным» и «имплицированным», восходящей к фундаментальным работам Пола Грайса. Автор ставит под сомнение тезис о том, что разделение значения на семантическое (конвенциональное, истинностное) и прагматическое (выводимое, не влияющее на условия истинности) является исчерпывающим. Исследование компонентов значения сопровождается разбором лингвистических примеров из разных языков. Центральное место в работе занимает рассмотрение двух типов пограничных явлений, образующих эту промежуточную зону, или «фронтир». Первый тип – узуальный компонент значения (use-conditional meaning), под которым понимаются конвенциональные аспекты, влияющие не на истинность пропозиции, а на условия успешности употребления высказывания. Сюда относятся конвенциональные импликатуры («но», «даже», «все еще»), модальные частицы (немецкие ja, doch, wohl) и экспрессивы. Закрепленные за языковыми единицами, они не меняют истинностного содержания, но определяют прагматическую уместность речи. Второй тип – прагматические расширения, включающие экспликатуры и обобщенные речевые импликатуры. В отличие от частных импликатур, эти элементы способны вторгаться в сферу семантики, напрямую влияя на истинностные условия высказывания. На примере прочтения союза «и» как последовательности и скалярных импликатур (с использованием слов «некоторые», «теплый») демонстрируется, что прагматически достроенный смысл может делать высказывание ложным даже при истинности его буквального значения, что позволяет использовать такие конструкции для введения в заблуждение. В заключительной части статьи проводится сравнительный анализ современных подходов к описанным феноменам. Работа обосновывает необходимость создания новой таксономии и намечает перспективы дальнейших экспериментальных исследований, призванных уточнить границы и механизмы взаимодействия семантики и прагматики в естественном языке.

В статье выявляется влияние социальной эпистемологии на функционирование и развитие разных научных дисциплин. Развитие социальной теории было связано с формированием собственной эпистемологической позиции. Во многом она базировалась на идее о том, что социолог не может провести границу между собой и обществом, и этим социология отличается от других научных дисциплин. Автор показывает, что подобные идеи справедливы для социальных ученых, занятых построением глобальных теорий, но в эмпирических исследованиях методологический арсенал позволяет провести границу между исследователем и объектом. Формирование критической социальной эпистемологии дает возможность создать метатеорию для анализа всего научного знания. Автор предостерегает от превращения социальной эпистемологии в нормативного «методологического цензора», который указывает ученым, как им следует строить свои исследования. Эта методологическая позиция сопоставляется с принципом партийности в советской историографии. Дистанцируясь от этого принципа, социальная эпистемология не вторгается в дисциплинарные домены различных наук и не диктует им критерии методологической адекватности. Продуктивный потенциал социальной эпистемологии видится в объединении двух ее проектов – критического, связанного с анализом институциональных и культурных механизмов производства знания, и аналитического, ориентированного на изучение эпистемических свойств индивидов и групп. Это позволит сформировать целостную аналитическую рамку для изучения взаимодействия науки и общества. Рефлексивность в этом случае выступает способом формирования целостного образа знания, что необходимо не только для совершенствования научных исследований, но и для выстраивания продуктивной коммуникации между наукой и обществом

В статье рассматривается эволюция понятия рациональности в социальной теории – от классических различений Вебера и Дюркгейма до современных версий в символическом интеракционизме, феноменологической социологии, теории коммуникативного действия Хабермаса и структурном конструктивизме Бурдье. Показано, что формирование двух конкурирующих линий рациональности – общекоммуникативной (жизненно-мировой) и системно-партикулярной (инструментальной) – связано с решением вопроса о том, как возможно социальное познание в условиях функциональной дифференциации общества. Автор вводит понятие суперпозиции социологического наблюдения, в рамках которой социолог вынужден совмещать перспективу «внутреннего» участника и внешнего наблюдателя. Обосновывается тезис о том, что социальная эпистемология выступает ресурсом сближения обеих форм рациональности, а рефлексивность, институционализированная в этой дисциплине, позволяет науке дистанцироваться от собственной социальной укорененности. В заключении рассматривается особое значение идей Ю. Хабермаса в предложенном автором решении проблемы распада типов рациональностей

В начале статьи высказываются несколько критических замечаний в адрес статьи Константина Очеретяного [Очеретяный, 2026]. Итог этих замечаний: опасности, предъявленные в обсуждаемой статье в духе эпистемического пессимизма, не страшат, а затрагиваемые проблемы гораздо старше, чем появление языковых моделей. Размышление в обсуждаемой статье ведется в терминах экспансии, хотя вывод, кажется, противопоставляет конкуренцию за знание «молчаливому стоянию перед тайной». Выход автор видит в установке экзистенциального романтизма. Последний, однако, предполагает набор приемов, которые могут дать только ограниченный эффект. В настоящей статье предлагается альтернативный выход: коль скоро языковые модели на сегодняшний день вполне успешно проходят тест Тьюринга, мы не можем принять большие языковые модели как инструмент, и нам необходимо описывать взаимодействие с ними как распределенное знание. Для предметов распределенного знания существенно, доступен ли этот предмет всем или же он не может быть доступен всем или даже многим (таковы, к примеру, секреты). Поскольку взаимодействие с большими языковыми моделями принадлежит, по нашему мнению, ко второму классу, мы должны будем придерживаться соответствующей стратегии. В завершение предложено усовершенствование теста Тьюринга, тест Пико, который бы предписывал тестируемому описывать выбранный предмет (к примеру, литературное произведение) настолько подробно, насколько возможно, а впоследствии менять свою точку зрения в его описании и интерпретации. Тестирующему нужно будет обращать внимание как раз на естественно возникающие у человека трудности в отказе от первоначально выбранной позиции, тогда как машине будет легче сменить и точку зрения, и способ описания, и стилистику

Эта статья – часть полемики с Константином Очеретяным, который подчеркивает опасности экспансии ИИ, предлагая в качестве ответа на вызов «экзистентенциальный романтизм» и «эпистемический нигилизм». В данной статье слабые места систем ИИ анализируются с естественно-научной точки зрения – во-первых, фундаментальное несовершенство входных данных, связанное с оцифровкой и фильтрацией на входе языковых моделей (в этой связи используется метафора «контекста чудес», событий повседневной жизни, с трудом поддающихся описанию и воспроизведению), и, во-вторых, проблемы, вытекающие из замкнутого (или, во всяком случае, ограниченного) характера «цифрового» мира, где функционирует ИИ. В качестве альтернативного ответа предлагается «стоический прагматизм»

Когда человек перестает задавать вопросы и просто запрашивает ответ, он делегирует саму структуру мышления. Вместо того, чтобы формулировать гипотезы, проверять их, сталкиваться с неопределенностью и приходить к выводам через усилие, он получает готовый и уверенный вердикт, что приводит к эпистемическому кризису и утрате эпистемической агентности. Данная статья является дополняющей и критикующей некоторые позиции статьи К. А. Очеретяного. В своей статье «Эпистемический нигилизм и экзистенциальный романтизм: знание в цифровую эпоху» К. А. Очеретяный рисует картину тотального кризиса знания и значения, где цифра не просто отбирает знание, но погружает жизненный мир в «черный ящик». Проблема, поставленная Очеретяным, точна: человек теряет общую эпистемическую платформу, сталкивается с модельным коллапсом и девальвацией опыта. Однако предлагаемый им способ возврата к «экзистенциальному романтизму», опора на «невычислимый остаток» присутствия, метафору и «эпистемический терроризм» вызывает вопросы. Насколько этот возврат является выходом, а не капитуляцией? Не становятся ли метафоры и «поэтики бездеятельности» опасной игрой на поле, которое уже захвачено машинами? Данная статья, разделяя обеспокоенность Очеретяного, предлагает иной путь преодоления эпистемического кризиса. Решение лежит не в плоскости отказа от вычисления ради переживания, а в изменении парадигмы взаимодействия, в переходе от модели «запрос-ответ» к диалогу, где ИИ остается орудием, провоцирующим мысль, а не заменяющим ее. В рамках этой новой модели ИИ используется не столько для получения готовых решений, сколько как инструмент, способствующий углублению собственного понимания и активизации мышления. Для понимания процесса потери знания приводятся три механизма: искажение восприятия, подмена морального суждения, предписание действий. Более того, раскрываются причины доверия человека к тексту машины

В статье предлагается критический анализ аргументации Константина Очеретяного, изложенной в эссе «Эпистемический нигилизм и экзистенциальный романтизм: знание в цифровую эпоху». Рассматриваются два предложенных автором сценария – технопессимистический и технооптимистический – и показывается, что вывод о трансформации статуса знания под влиянием искусственного интеллекта остается недостаточно обоснованным. Особое внимание уделяется критике тезиса о том, что когнитивное делегирование ИИ разрушает «эпистемический договор» между человеком и миром и ведет к утрате ценности опыта. Анализ «романтической» альтернативы выявляет ее опору на неявное допущение: эпистемологическая ценность знания зависит от его уникальной человеческой реализуемости. Проводя различие между эпистемологической и экзистенциальной ценностью, статья демонстрирует, что утрата монополии на определенные когнитивные функции не влечет обесценивания пропозиционального знания и не требует пересмотра его нормативного статуса. В заключительной части предлагается иная модель развития эпистемологической среды в условиях расширяющихся возможностей ИИ. Подчеркивается, что трансформация цифрового пространства сопровождается институциональной реакцией – формированием новых механизмов регулирования и фильтрации. Искусственный интеллект рассматривается как фактор реорганизации инфраструктуры доступа к знанию, но не как основание для пересмотра ценности знания. В этом контексте эпистемологический романтизм предстает либо как маловероятная программа будущего, либо как избыточный нормативный проект

В статье обсуждается предложенная Константином Очеретяным антитеза нигилистической и романтической оценок познавательного потенциала ИИ-технологий. Я согласен с рядом предложенных Очеретяным аргументов и предлагаю дополнить их указанием на наследие субъективности как на тот неапроприируемый остаток, который свидетельствует о несводимости познания к синтезу данных, осуществляемых на основе ИИ-технологий. Поскольку генерируемое с помощью этих технологий знание использует накопленный массив данных, субъект представлен в нем «цифровым следом». Важно, что сам этот след демонстрирует нетождественность субъекта той идентичности, которая формируется в «цифре». Однако подобного рода романтическое преодоление эпистемического романтизма не должно упускать из виду критику самого романтизма с позиций тех, кто претендует на более реалистическую точку зрения. Таковы заявления о необходимости «катехона» в отношении разрушительных потенций, заложенных в ИИ-технологиях. Не отрицая опасностей техногенного характера, нельзя исключать вероятности того, что авторитарные формы контроля над ИИ, представляемые как «меры безопасности», сами будут представлять опасность, в том числе потому, что будут осуществляться как раз с помощью ИИ-технологий

Цифра сегодня – среда аффектов: цифра затрагивает, очаровывает, пленяет, побуждает и пугает. Единственное, чего она не делает – не дает знания. Она знание отбирает. Прежде субъектом познания был человек, хотя само познание во многом основывалось на институциях, социальных контактах, перформативных ритуалах и активности человеко- и нечеловекоразмерных групп. Сегодня же, когда генеративный ИИ склонен к «галлюцинациям», когда ИИ-модели начинают обучаться на контенте, созданном другими ИИ, накапливая ошибки и порождая модельный коллапс, когда алгоритмические ленты и ИИ-ассистенты принимают эпистемические решения за пользователя, определяя, что «важно» или «истинно», машины технокапитализма разрывают «договор» человеческих и нечеловеческих агентов и монополизируют право на значение. Базовый уровень реальности, на котором возможен общественный консенсус, т. е. опыт повседневности, становится чем-то сомнительным и странным, поэтому в условиях кризиса значения становится актуальным право на присутствие. В самом деле, знание и наука в своих основаниях – это не столько вопрос об институциях, сколько о последних стремлениях человека, имеющих допредикативный, экзистенциальный характер. Здесь же – тайна жизни, благоговение перед ней, судьба, аура, иными словами, весь невычислимый остаток, – тот онтологический коррелят, который может быть противопоставлен фатализму алгоритмов и эпистемическому нигилизму. Я хочу показать, что в эру разумных машин эпистемический разрыв может быть преодолен или хотя бы ослаблен в установке, которую можно было бы назвать экзистенциальным романтизмом, где знание рассматривается не только как ресурс, прогноз и владение, но и как событие, риск и прорыв к невероятному

В статье выделяется ключевая эпистемологическая контроверза современной медицины – конфликт объективности и субъективности. Анализ обнаруживает конститутивный эпистемологический дуализм медицинской практики: она должна одновременно работать с объективно верифицируемыми патологиями и субъективной реальностью болезни, которая сама по себе становится объективным фактором, определяющим качество жизни пациента. Автор высказывает некоторые критические замечания в адрес парадигмы доказательной медицины за приоритет популяционных, усредненных «золотых стандартов», игнорирующих уникальность пациента. И напротив, эпистемологический поворот к персонализированной (прецизионной) медицине оценивается как попытка интеграции индивидуальных биологических и личностных параметров в состав клинического мышления. Далее в статье исследуются эпистемологические последствия когнитивных искажений в клиническом суждении, коммерциализация медицины и публикационные предубеждения в качестве системных факторов, искажающих эпистемические процессы. Фокусным кейсом для прикладной медицинской эпистемологии служит онкология, поскольку она воплощает фундаментальные дихотомии дисциплины. В итоге утверждается, что сущность медицины интегративна и требует постоянной эпистемологической навигации. Ее научная строгость должна быть гармонизирована с герменевтическим пониманием индивидуального пациента, с признанием того, что эффективная практика коренится в динамическом взаимодействии между объективными данными, клиническим искусством и философской рефлексией о самих понятиях здоровья, болезни и доказательности