Статья: «Песня чатских татар» XVIII в.: опыт реконструкции текста, языка и времени возникновения сюжета (2026)

В статье рассмотрены функции слова-заместителя marə̑m в татышлинском говоре удмуртского языка (периферийно-южный диалект, Башкортостан) на материале корпуса устных текстов, записанных в 2019—2025 гг. Проанализировав 556 вхождений этой единицы, мы показываем, что marə̑m совмещает функции препаративной подстановки (вставка на место составляющей, реализация которой отложена), хезитации (сигнализирование общего речевого затруднения), а также неточной номинации (‘что-то такое’). Употребления marə̑m в качестве маркера препаративной подстановки, преобладающие в корпусе, размечались по признакам морфологического оформления, синтаксической позиции, наличия отложенной составляющей и ее позиции относительно marə̑m. Заместитель присоединяет именные показатели (падежные, числовые, посессивные) и транскатегориальный компаративный показатель -ges, частично или полностью копируя оформление отложенных составляющих. При замещении составляющих с вершиной-глаголом marə̑m используется совместно со спрягаемым легким глаголом karə̑ nə̑ ‘делать’. Обсуждается проблема отличения употреблений marə̑m в функции препаративной подстановки: с одной стороны — от хезитативных (при отсутствии морфологического оформления единицы), с другой — от использования для неточной номинации (при отсутствии отложенной составляющей в правом контексте). Наблюдаемое совмещение функций позволяет охарактеризовать marə̑m как универсальный заместитель. Такое развитие зафиксировано для заместителей, восходящих к вопросительным местоимениям. Материал татышлинского удмуртского дополняет типологические наблюдения об этой группе единиц.

В статье рассматривается система ударения в казанском словнике словаря Й. Э. Фишера «Tatarica casanensium» (1768) в сопоставлении с ударением в татарском словнике Г. Ф. Миллера и мишарском словаре епископа Дамаскина, а также ее возможное влияние на развитие гласных первого слога в татарском языке XVIII в. Впервые показано, что в трех словарях зафиксировано разноместное ударение, не характерное для современного татарского языка, причем ударение систематически отмечается не только на последнем, но и на первом слоге в непроизводной исконно тюркской лексике. Оказалось, что в большинстве случаев место ударения в казанском татарском и мишарском совпадает, но есть ряд позиций, где оно различается. Далее с использованием инструментов лингвистической платформы LingvoDoc проведен сопоставительный анализ данных словаря Фишера с материалами современного татарского литературного языка и пратюркской реконструкцией. Установлено, что в некоторых позициях сохранение или изменение пратюркских гласных первого слога коррелирует с местом ударения: в ударной позиции чаще сохраняются пратюркские вокалические характеристики, тогда как в безударной наблюдаются регулярные фонетические переломы. Показано, что процесс поволжского перелома (*o > u, *e > i), как правило, реализуется именно в безударной позиции. Полученные результаты свидетельствуют о неслучайном характере фиксации ударения у Фишера и позволяют рассматривать его словарь как важный источник для реконструкции фонетических процессов в татарском языке XVIII в.

Турецкая лексема göz ‘глаз’ высокочастотна и одинаково активно используется как для наименования физиологического органа, так и во вторичных значениях в рамках фразеологизмов разного типа. Фразеологизмы с göz можно разделить на четыре основные группы. В составе глагольных фразеологизмов первой группы göz чаще всего выступает в трёх взаимосвязанных значениях, отражающих основную функцию этого органа — ‘взгляд’, ‘поле зрения’ и ‘точка зрения’, появление которых обусловлено способностью человека изменять направление взгляда и его продолжительность, сознательно или неосознанно выражать различные эмоции через видимое состояние глаз. Вторая группа фразеологизмов относится к важной особенности наивных представлений о функциях отдельных органов и частей тела, зафиксированных в турецком языке, а именно признании за ними высокой степени автономности с точки зрения восприятия действительности, желаний, действий и даже мыслей. В рамках такого подхода за göz признаётся способность «автономно» совершать разнообразные, не свойственные этому органу действия (например, кусать, есть, пугаться, принимать решения и др.). В некоторых именных фразеологизмах göz выступает непосредственным носителем ряда качеств, описывающих характер человека. В третьей группе фразеологизмов переосмыслению подвергается форма, однако в большинстве случаев это не характерная вытянутая форма самого органа, а форма глазницы — парной и имеющей отверстие полости в черепе, в которой расположено глазное яблоко. Четвёртая группа фразеологизмов связана с номинацией различных водных объектов. Предполагается, что фразеологизмы этой группы могли возникнуть в тюркской среде и укрепить своё положение в языке вследствие контактов с иностранным (персидским) языком. Турецкие фразеологизмы с лексемой göz демонстрируют сочетание тюркских и заимствованных из контактных культур представлений о виртуальных функциях глаза.

Настоящая статья посвящена кильдинскому саамскому инферентивному перфекту. В работе демонстрируется, что инферентивный перфект накладывает требование существования результата ситуации, о которой говорящий делает вывод, во время получения свидетельств или в момент речи. Тип результата зависит от акциональной интерпретации: если ситуация предельна, должен существовать лексически заданный результат, если ситуация непредельна — прагматический. Данные кильдинского саамского языка бросают вызов традиционному взгляду на эвиденциальность, согласно которому лексический аспект не может влиять на поведение эвиденциальных маркеров [Tatevosov 2019].

Вслед за [Fleck 2007], [Smirnova 2013] и [Lee 2013; 2023] на основе кильдинских саамских данных в статье доказывается, что эвиденциальные показатели могут использовать специальную временную точку — время получения свидетельств. Время получения свидетельств является неотъемлемым компонентом семантики кильдинского саамского инферентивного перфекта и его нельзя анализировать в духе [Arregui et al. 2017] с опорой на понятие результативного аспекта. Кроме того, доказывается, что инферентивный перфект ориентирован именно на время получения свидетельств, а не на время инференции: если результат существует только во время инференции, употребление инферентивного перфекта неприемлемо. Таким образом, время получения свидетельств и время инференции следует различать при описании эвиденциальных маркеров конкретных языков. Отстаивается позиция, что для анализа эвиденциальных показателей необходимо расширить систему темпоральных точек [Klein 1994], добавив в нее время получения свидетельств.

Статья посвящена описанию особенностей употребления неличных местоимений в первых печатных Евангелиях на удмуртском языке. Источниковой базой исследования послужил корпус текстов переводных Евангелий от Матфея и Марка на глазовском и от Матфея на сарапульском наречиях удмуртского языка, изданных в 1847 г.

Цель работы — выявление и описание специфических черт системы местоимений в анализируемых памятниках в сопоставлении с современными литературными нормами и диалектными данными, включая материалы словаря Ю. Вихманна (1987) и полевые исследования. В статье подробно рассматриваются все разряды неличных местоимений: притяжательные, указательные, вопросительно-относительные, отрицательные, неопределенные и определительные. Установлено, что, хотя большинство форм соответствует современным нормам, в текстах встречаются многочисленные отклонения, отражающие как графикоорфографическую вариативность письменных памятников первой половины XIX в., так и живые диалектные черты.

В результате анализа выявлены диалектные особенности, связанные с фонетическим оформлением неличных местоимений (в частности, употребление указательных местоимений соӵэ, ыӵэ, ӧӵэ ʻтакойʼ, функционирование вопросительно-относительного местоимения кӧӵэ ʻкакойʼ, наличие вопросительно-относительного местоимения кин’ ʻктоʼ и др.); кроме того, зафиксированы некоторые лексические диалектизмы (воч, вич ~ выч, вочак, вичак ʻвесь, все, всёʼ). Полученные результаты подтверждают ценность первых печатных Евангелий как источника для реконструкции диалектного ландшафта удмуртского языка первой половины XIX в., а также для изучения истории формирования его литературной нормы.