Статья: СТРАННЫЙ ФАЛЛИБИЛИЗМ: ФЕЙЕРАБЕНД, ЛАКАТОС И ОБОСНОВАННОЕ ИСТИННОЕ МНЕНИЕ (2024)

Данная статья является обзором избранных глав из книги “Interpreting Feyerabend: Critical Essays” (ed. by K. Bschirr & J. Shaw). Выбор материала обоснован двумя основными траекториями рецепции идей Фейерабенда в современной философии науки и эпистемологии: критикой подхода к самопрезентации науки и критикой научного модерна. Полемический тезис, сформулированный на материале обзора, состоит в том, что интерпретация Фейерабенда имеет апологетическую направленность. Его методологические воззрения интерпретируются авторами книги как созвучные ценностям научного реализма и научного прогресса. В анализе проекта науки в свободном обществе ими акцентируется его значимость для самой науки.

Я предлагаю новую интерпретацию нарратива Фейерабенда о «покорении изобилия». Я рассматриваю и отвергаю онтологическое прочтение как неправдоподобное и «историческое» прочтение как неубедительное. Мое собственное предложение состоит в том, чтобы «покорение изобилия» понималось в терминах обеднения богатства человеческого опыта. По Фейерабенду, изобилие «покоряется», когда индивиды интериоризируют эпистемические предрассудки, включая те, которые являются неотъемлемой частью теоретических обобщений, связанных с науками. Я описываю несколько способов, выявленных Фейерабендом, с помощью которых можно заставить людей сокращать богатство опыта, что приводит к обеднению их существования.

В последнее десятилетие наблюдается бурный рост литературы по деколонизации знания. Создается впечатление, что так называемая «западная мысль» предыдущих десятилетий полностью игнорировала вопросы деколонизации. В данной статье утверждается, что Фейерабенд, будучи заметной фигурой в западной эпистемологии, выражал точку зрения, которая аналогична позиции сторонников деколонизации. В первой части статьи представлены наиболее яркие положения концепции Фейерабенда, которые касаются вопросов деколонизации. На основе этих положений выделены четыре проблемы: программа обучения и роль университетов; вдохновляющая роль студенческих протестов; концепция «эпистемицида»; системы знаний коренных народов. Во второй части выявляются ограничения и слабые места концепции Фейерабенда: отсутствие серьезного взаимодействия с историей и литературой по деколонизации; имплицитное допущение связи науки, рационализма и современности с западными странами и культурами; (риторическое) создание ненужного бинарного выбора между наукой и традиционными системами знаний; преуменьшение роли агентности в форме «другого»; и, как следствие всех этих недостатков, отсутствие основательного анализа того, как наука может быть интегрирована с другими системами знаний и культурами.

Пол Фейерабенд и Ричард Рорти, как известно, с подозрением относились к объективной концепции истины, отчасти потому, что разделяли мнение о том, что такие понятия, как истина и разум, являются необратимо антидемократическими. По мнению Фейерабенда, чрезмерное доверие к наивной объективистской концепции истины и рациональности способствовало «тирании истины», согласно которой наука должна играть чрезмерно привилегированную роль в принятии решений о том, что должно делать общество. Точно так же Рорти считал, что истина это концепция, плохо подходящая для демократии. В этой статье автор делится своими размышлениями по поводу того, что политическая истина плохо подходит для демократической политики. Автор утверждает, что Рорти и Фейерабенд правы в том, что понятия истины и знания имеют политическое значение, и что в результате вопрос о том, «кто знает» (а кто нет), отчасти является политическим вопросом. Но хотя Фейерабенд был прав, полагая, что при демократии мы не можем отдавать приоритет эпистемическому перед политическим, автор заключает, что мы не должны полностью отказываться от этого приоритета.

Кун был одним из многих собеседников в противоречивой карьере Фейерабенда. В спорах Фейерабенда с Куном одним из ключевых вопросов было расхождение между монизмом, присущим куновской нормальной науке, и плюрализмом, который Фейерабенд защищал в отношении науки и других систем знаний. В этой статье я предлагаю свой взгляд на это разногласие. Я рассматриваю критику Фейерабенда в адрес Куна и показываю, что разногласие между Куном и Фейерабендом по этому вопросу не было таким радикальным, как может показаться. Фейерабенд уважал автономию различных культурных и эпистемологических традиций, и такие традиции часто являются монистическими внутри себя, подобно куновской нормальной науке. С другой стороны, куновские революции требуют наличия конкурирующих парадигм, по крайней мере, в периоды экстраординарной науки. Я предлагаю плюралистическую позицию, которая может учитывать локальный монизм, но в конечном итоге рекомендует выходить за пределы монизма для продуктивного взаимодействия между различными системами практики. Такой плюрализм может включать в себя преимущества как либеральной эпистемологии Фейерабенда, так и позиции Куна, защищающей нормальную науку.

В этом эссе я пытаюсь обосновать необходимость прочтения герменевтической философии науки вместе с Фейерабендом. Здесь также ставится вопрос о науке, который возникает и у Ницше, и в программных тезисах Фейерабенда о традиционной философии науки. В этом эссе, включающем обсуждение метода в истории, теологии и филологии, в том числе герменевтики Ницше, рассматривается переписка Фейерабенда с Лакатосом, а также сопротивление господствующей философии науки герменевтике как таковой. Обсуждение «богов» Фейерабенда включает в себя то, что он называет онтологическим изобилием, а также его неприятие ограниченной критики Парменида Поппером, требующей как исторического/историографического контекста, так и понимания науки на практике через контекстуализацию Шредигера, эпистемологию Платона, идеи Дюгема об эксперименте и теории познания, Ригля о стиле, решающих для понимания Фейерабендом понятия «прогресса», ключевых для Лакатоса и других в искусстве и науке

В ответе на комментарии Шлиссера, Кочина, Костиной, Сассоура, Миллера, Эйала и Шеремет разъясняется основной тезис статьи «Эпистемическое принуждение». Эпистемическое принуждение часто считается невозможным: никто не может принудить к убеждению. Таков тезис эпистемического волюнтаризма. Но в статье рассмотрена иная точка зрения: она принимает во внимание попытки изменить эпистемическую среду, что связано с неявным знанием. Волюнтаризм не действует в отношении неявного знания, которое формируется на основании опыта и когнитивных предрасположенностей. Опыт в цифровом мире подвержен манипуляциям, и сами манипуляторы могут быть подвергнуты принуждению. Таким образом, неявное восприятие человеком нормальности или приемлемости может быть изменено. Но такое восприятие может служить и основой для несогласия с утверждениями, сделанными от имени экспертов. Разница между открытым принуждением и неявным манипулированием заключается в том, что манипулирование эпистемически значимым опытом с помощью таких средств, как алгоритмы, управляющие содержанием социальных медиа, скрыто от получателя, и ему труднее противостоять. Оно косвенно воздействует на получателя, манипулируя когнитивными предрасположенностями к убеждениям и действуя как скрытая власть.

В этой статье ставится под сомнение интерпретация, предложенная С. Тернером в отношении книги Фейерабенда «Наука в свободном обществе». В частности, по словам Тернера, «критика Фейерабенда представляет собой признание того, что режимы науки и экспертизы неискоренимо политизированы и принудительны. Но если режимы науки и экспертизы неискоренимо политизированы и принудительны, то нам остается проблема выбора режимов и приспособления их к демократическому порядку». В этой статье показано, что, трактуя значение принуждения настолько широко, Тернер исказил позицию Фейерабенда. В статье утверждается, что Фейерабенд предлагает точку зрения на либеральную политику и науку, которые могут быть неконечными или, по крайней мере, достойными существования. В частности, статья предлагает новое прочтение позиции Фейерабенда о «свободном обмене» как имманентной критике либерализма Дж. С. Милля. В заключение статья выявляет некоторые противоречия в концепции Фейерабенда и посредством этого обращает критику также на Тернера.

Проблема эпистемического принуждения относится к тому, что мы должны нечто делать, а также к тому, что нам следует чемуто сопротивляться. Это поверхностная проблема в двух смыслах. Во-первых, мы или «они» можем контролировать дискурс только посредством контроля за теми, кто говорит и пишет. Это означает, что никому нельзя помешать говорить то, что он хочет, пока это разрешено. Во-вторых, посредством эпистемического принуждения мы контролируем поверхности и движения тел, которые мы подчиняем и мобилизуем. Мы можем оставлять знаки на телах, но не можем собрать тела из одних только слов – по крайней мере, до тех пор, пока наши нанотехнологи не научатся собирать атомы в живые организмы

Стивен Тернер выделяет формы эпистемического принуждения. Мой ответ посвящен источнику способности экспертов эпистемически принуждать других. Я выделяю один из таких источников, который я называю «эпистемическим Левиафаном». Эпистемический Левиафан формируется во времена кризиса, когда некоторые члены общества предоставляют экспертам исключительное право устанавливать истины, полагая, что только эксперты могут разрешить кризис. Я предполагаю, что мы уже видели, как это происходило во время пандемии COVID-19.

Одной из самых острых проблем, ключевой для современного состояния науки, является поиск хрупкого баланса между научной нормативностью, открытостью, методологическим богатством и ключевыми концептами, связанными с современным миром исследований. Пол Фейерабенд понимал науку не как отдельную, герметичную и самодостаточную реальность, но как структурную часть социального мира, подверженного политизации, противоречиям и изменчивости. Его анализ науки, ее стратегий и задействованных институтов в некоторой степени «подорвал» концепцию науки как объективной, рациональной и нейтральной области. Сегодня исследователи в целом, философы науки и социальные эпистемологи в частности также сталкиваются с проблемой искаженных практик, препятствующих получению истинного знания. Согласно идеям профессора С. Тернера, существуют две стратегии в отношении эпистемического принуждения: подчинение и сопротивление. Нацеленные на научный прогресс и устойчивое развитие, ученые стремятся преодолеть обстоятельства технологической, организационной и административной природы. В этом состоит эпистемическое сопротивление. В иных обстоятельствах, когда механизмы эпистемического принуждения функционируют скрыто и беспрепятственно, эпистемическая среда им подчинена. Статья профессора С. Тернера предлагает глубокий анализ эпистемического принуждения как повсеместно распространенного явления, пронизывающего интеллектуальные и институциональные практики науки и общественной жизни. Обозначив новые инструменты эпистемического контроля, он также проливает свет на необходимость поиска новых способов сопротивления. В своей реплике я критически анализирую типы эпистемического принуждения, предложенные профессором С. Тернером. Для того чтобы обозначить технологическую перспективу трех видов сопротивления (информационная депривация, нормализация/стигматизация, легитимация/делегитимация), я особо выделяю практики, основанные на алгоритмах в качестве отдельного вида информационной депривации. С точки зрения технологического дизайна он может быть представлен как еще одна форма, воплощающая эпистемическое принуждение. Далее, предлагается тезис о том, что некоторые из средств эпистемического сопротивления являются средствами принуждения. Например, прозрачность, эпистемически не благонадежный концепт, используемый чаще для сокрытия, нежели раскрытия информации. Трайбализм обладает тем же свойством, становясь препятствием открытой научной коммуникации. Наконец, я расширяю список средств эпистемического принуждения, дополняя его конструированием незнания и принуждающего действия экспертизы.

Мы утверждаем, что концепция эпистемического принуждения не является ни точной, ни полезной для описания и осмысления значимости новых практик алгоритмического кураторства и что концепция разреженности Фуко лучше подходит для этой цели. После прояснения того, что Тернер подразумевает под эпистемическим принуждением, мы показываем, что трактовка Тернера отличается от обычного определения и использования концепции принуждения философами и социологами, особенно потому, что Тернер не определяет угрозу, которая заставляет людей действовать по принуждению. Далее мы подробно объясняем, почему концепция принуждения упрощает и в некоторой степени искажает наше понимание практики кураторства. Среди причин этого - размытые границы и взаимозависимость между кураторством и самокураторством, а значит, между «принуждением» и «сопротивлением»; отсутствие правдоподобной «угрозы», которая могла бы оправдать концептуализацию действия как принуждения; неизбежность кураторства для навигации в «информационном переизбытке»; вопрос о том, осознают ли пользователи социальных сетей, что их информационная среда курируется. Исходя из этих соображений, мы показываем, что концепция «разрежения» дискурса, выдвинутая Фуко, позволяет гораздо лучше понять новизну и природу современных практик кураторства. Мы показываем, что с этой точки зрения социальные медиа представляют собой новую перестройку и упорядочение дискурса; они формируют интерфейс между «обыденными высказываниями» и «дисциплинами», между повседневной речью и экспертным дискурсом. Эта промежуточная область, в которой дискурсивные события не являются ни эфемерными, ни неизменно «истинными», в своем существовании и функционировании зависит от разреженности-как-кураторства.

Представление о напряжении между автономией и авторитетом научного сообщества должно быть переосмыслено как напряжение между авторитетом научного сообщества и автономией индивидов в демократическом государстве. Ограничение власти научного сообщества неизбежно ограничивает его автономию (и в этом смысле «напряжение» рассеивается). Какие бы ограничения ни накладывало государство на научное сообщество, они сами по себе не санкционируют индивидуальное игнорирование государственной политики. Таким образом, противоречие возникает между властью политиков и автономией, на которую претендуют индивиды. Когда государство придерживается рекомендаций (научных) экспертов, которые защищают и спасают жизни людей, не должно быть места неограниченному праву следовать чьему-либо «внутреннему чутью».

Недавние разработки в социальной эпистемологии радикально расширяют понятие вреда, которое охватывает убеждения и научное знание. Подразумеваемое или явное следствие этих понятий заключается в том, что этот вред необходимо подавлять. Понятие дезинформации превратило это в институциональную практику. Пандемия COVID-19 привела к широкому использованию средств подавления знаний как внутри науки, так и в отношении экспертных утверждений в номинально свободных обществах. Пол Фейерабенд в работе «Наука в свободном обществе» критикует исключение принуждения из истории науки и игнорирование его в экспертном знании. Учитывая эту точку зрения, я рассматриваю принуждение и сопротивление принуждению как неотъемлемые части науки и дискурса в целом. Независимо от взглядов на эти вещи, очевидно, что рост цифровых технологий, таких как социальные сети, создал новые возможности и особые формы эпистемического контроля, что приводит к необходимости переосмыслить возможность сопротивления принудительным силам новых технологий. В статье предлагается предварительная формулировка некоторых вопросов.

В данной статье проблематизируется состояние современного научного сообщества, которое флуктуирует между стремлением к автономии и творческой свободе, с одной стороны, и ответственностью перед социальными вызовами, с другой. В этом контексте реконструируется социальный смысл эпистемологического анархизма Пола Фейерабенда, обнаруживающий не только критическое, но и позитивное значение для современной науки. Отвечая на двусторонний вопрос: «Какое общество нужно науке и какая наука нужна обществу?», Фейерабенд ставит неутешительный диагноз как обществу, так и науке. Политическое стремление к идеологическому монизму и тоталитаризму получает поддержку со стороны науки, которая порой является одной из форм идеологии – воинствующим рационализмом, исключающим альтернативные точки зрения – и в свою очередь паразитирует на обществе. Разорвать этот круг можно лишь в режиме подлинной плюралистической демократии, которая приведет к изменению понимания науки и ее роли в обществе. Способность к «остранению» (Б. Брехт), занятию позиции «другого», отказ от захвата интеллектуальной власти – вот ключевые характеристики свободного разума, как его понимал Фейерабенд. Если пытаться реконструировать социальную группу, которая обладает таким разумом, то в социальной проекции она включит в себя маргиналов, дилетантов, ученых, деятельность которых расходится с дисциплинарной парадигмой и нормами стандартного научного этоса. Прекарий – это такой субъект науки, который расшатывает монополию на истину и способствует изменению понимания науки. Ставится вопрос о продуктивности и эффективности научного прекариата в свете концепции науки в свободном обществе, а также о позиционировании данного феномена в контексте текущих дискуссий об экспертном знании, гражданской науке и псевдонауке