Статья: КАК ВОЗМОЖНЫ ПСЕВДОНАУКИ? ЕЩЕ РАЗ О ВЕЧНОЗЕЛЕНОЙ ФИЛОСОФСКОЙ ПРОБЛЕМЕ (2024)

В статье выявляются перспективы философии междисциплинарности на примере одноименной работы немецкого философа Я. К. Шмидта. Основной целью, которую ставит перед собой автор, является определение внутреннего смысла понятия и целей междисциплинарности. В соответствии с этим задачи, решаемые в соответствующих разделах исследования, разделяются на внутринаучные и вненаучные. Первые связаны с фундаментальными исследованиям, переосмыслением форм научного мышления, методологий, отношений природы и человека. Вторые встроены в социальную реальность и требуют анализа технонауки, производства знания и научной политики. Профессор Шмидт рассматривает два подхода к междисциплинарности: инструментальный, или стратегический, и критически-рефлексивный, или коммуникативный. Первый представляет собой инструмент с лимитированной возможностью решения актуальных проблем междисциплинарности. Эта ограниченность определяется близостью к солюционизму (от solution, англ.) и преимущественно направлена на организационные и управленческие проблемы науки. Критически-рефлексивный подход, напротив, предполагает фундаментальное переосмысление понятия знания. Междисциплинарность характерна для области научных исследований, в то время как трансдисциплинарность и ее отдельные формы – объектно- и проблемно-ориентированные подходы – с решением задач в реальном мире. Автор проводит всеобъемлющий анализ проблемы междисциплинарности, анализируя исторические корни технонаучной проблематики, оценивает современное состояние науки и предлагает парадигмальную программу ProTA, связанную с реализацией прогностического потенциала критико-рефлексивного подхода к междисциплинарности

Целью статьи является анализ значения примеров в работах К. Гемпеля. Гемпель использует множество примеров, ссылающихся на показания магни тной стрелки, горение белого фосфора, предсказания свойств некоторых элементов таблицы Менделеева, на астрофизические гипотезы, сроки полного солнечного затмения, выбрасывание игральных костей, а также на неженатых мужчин, на белых и черных лебедей, зеленых русалок, черных воронов и белых башмаков, голубых роз, прогнозы выздоровления Джонса, извержение Везувия, убийство Юлия Цезаря и прочие «частные случаи», и «конкретные факты». Ставится вопрос о том, являются ли примеры простым иллюстративным материалом, формой аргументации; способом верификации идей Гемпеля, их «наглядным подтверждением», и в этом смысле определенной эмпирической базой исследования. Показана необходимость анализа конкретных примеров в контексте теоретических исследований Гемпеля, для которых примеры оказываются поводом для исследования логики подтверждения и логики объяснения, для анализа структур эксплананса и экспланандума, для понимания различий в индуктивных и дедуктивных логических построениях и для анализа «квази-индукции». В статье рассматривается знаменитый пример Гемпеля, – парадокс воронов, названный в его честь и являющийся своеобразной логической провокацией

Все более распространенным становится представление о научных исследованиях как о чем-то, что можно планировать и оценивать, чем можно управлять при помощи современных методов управления проектами. Ожидание, что исследования будут следовать определенным стандартизированным процедурам для достижения конкретных целей, имеет давнюю традицию, в частности, в естественных науках. Возможно, оно способствовало признанию науки как авторитетной силы, вносящей ощутимый вклад в социальный прогресс. Однако для социальных наук такое узкое понимание научных исследований вызывает серьезные проблемы. Исследования в области социальных наук не всегда вписываются в логику управления проектами. Более того, попытки привести исследовательскую практику в соответствие с внешним управленческим опытом имеют гораздо более серьезные последствия и вредят социальным наукам. В этой статье исследуются перспективы и последствия проектного мышления в социальных науках и обсуждаются вероятные эпистемологические последствия. Для этого будут охарактеризованы исторические и социальные события, которые привели к принятию управленческих принципов в исследованиях в области социальных наук. Они будут противопоставлены философским принципам, лежащим в основе научности мышления о социальном.

Научные коммуникаторы, в первую очередь журналисты и специалисты в области научного PR, часто рассматриваются как внешнее и необязательное дополнение к науке. Их влияние на научные практики и общественное восприятие науки часто недооценивается, а их функция осмысляется как техническая: как простой пересказ научного исследования понятным для публики языком. В настоящей работе на примере такого критерия, как «креативность», мы предлагаем посмотреть на роль научных коммуникаторов более широко. В работе показано, что именно научные коммуникаторы, а не представители научного сообщества являются основным субъектом оценки научных результатов по одному из аспектов креативности, а креативность научных исследований оказывается элементом формирования науки как социального фактора, а не только предметом ее внутреннего функционирования. Научные коммуникаторы рассматриваются не как «внешние» по отношению к науке акторы – их работа затрагивает принципиальные критерии научной успешности, институт научной репутации и влияет на восприятие науки современниками. Они не просто описывают исследования, они формируют представления о ценностных аспектах науки в обществе и влияют на образ науки, который транслируется в публичное пространство, отбирая статьи по определенным критериям, не всегда наиболее значимым в науке, наделяя научные результаты особенной, релевантной для общества значимостью, которая не представлена явно в текстах научных статей. От деятельности научных коммуникаторов может зависеть финансирование и развитие научного направления, его общественная и государственная поддержка, его популярность среди абитуриентов, студентов и молодых ученых – а значит, и качество привлекаемых в эту сферу научных кадров. Фактически научные коммуникаторы оказываются ключевыми архитекторами общественных, а часто и внутринаучных представлений о науке в целом и о различных научных направлениях

Статья посвящена анализу вопросов о том, возможна ли натурализция этической теории, а при наличии такой возможности – насколько радикальной она может быть. Ответ на эти вопросы во многом зависит от используемых теоретиками научных объяснений процесса вынесения моральных оценок. Автор статьи сосредоточивает свое внимание на умеренном варианте натурализации, который предполагает всего лишь коррекцию выводов нормативной этики на основе апелляции к научным данным. В качестве примера умеренной натурализации выступает проект разоблачения деонтологических моральных принципов, реализованный Дж. Грином. С точки зрения Дж. Грина, важнейший из таких принципов («недопустимо причинять вред другим людям в качестве средства достижения утилитаристски обоснованной цели, но допустимо причинять такой вред в качестве побочного следствия ее достижения») отражает функционирование тревожной эмоциональной сигнализации, которая обеспечивала на ранних этапах развития человека защиту малых групп от внутреннего насилия, использующего контактные средства причинения вреда. Средства причинения вреда с тех пор расширились, а негибкая эмоциональная подсистема психики до сих пор диктует границы допустимого в тех случаях, когда с помощью причинения меньшего вреда можно предотвратить больший. Этот диктат не имеет разумных оснований, а указанный принцип не может претендовать на объективность и универсальность. Автор статьи показывает, что данные, использованные Дж. Грином для разоблачения, расходятся с результатами исследований Ю. И. Александрова и К. Р. Арутюновой, посвященных воздействию алкогольного опьянения на вынесение деонтологических и утилитаристских моральных оценок. Эти результаты указывают на то, что эмоциональная подсистема психики связана с использованием как деонтологических, так и утилитаристских принципов. Соответственно, этик, занимающийся обоснованием принципов морали, вынужден выбирать в качестве научной основы своего исследования какие-то из противостоящих друг другу научных моделей, объясняющих процесс вынесения моральных оценок. Некоторые из этих моделей соответствуют проекту умеренной натурализации, другие – нет. И выбор между моделями зависит исключительно от уже имеющихся у этика метаэтических и нормативных предпочтений

Статья посвящена сравнительному анализу трех дискуссий о проекте искусственного интеллекта, проходивших по обе стороны «железного занавеса», начиная с 1960-х гг.: 1) Э. В. Ильенков – Д. И. Дубровский (СССР), 2) Х. Дрейфус – представители компьютерных наук (США), 3) Х. Дрейфус – Г. Коллинз (США – Великобритания). В качестве основания для сравнительного анализа дискуссий выступает типология парадигм общения, предполагающая существование трех принципиально разных взглядов на человека как на социальное существо. Эти взгляды могут быть перенесены на представления о человеке в рамках различных направлений теории и критики искусственного интеллекта. Информационно-инструментальная парадигма ставит проблему общения в терминах взаимосвязи – взаимодействия и обмена образованиями материального и духовного порядка (Д. И. Дубровский, представители компьютерных наук). Социально-институциональная парадигма рассматривает общение как персонификацию, актуализацию и реализацию структурной характеристики общества – общественных отношений (Э. В. Ильенков). Экзистенциально-феноменологическая парадигма характеризует общение как реализацию внутренней потенции самосознающего индивида (Х. Дрейфус). Выделяются «два c половиной этажа» в исследованиях проблем, связанных с вхождением технологий искусственного интеллекта в жизнь общества, для каждого из которых характерна особая парадигмальная структура и особый способ постановки исследовательских проблем: 1) философия, компьютерные и когнитивные науки; 2) социальные науки; 3) междисциплинарные исследования. В завершение выделены «новые старые вопросы», которыми сегодня структурируется поле социальной аналитики искусственного интеллекта и искусственной социальности.

Несколько лет назад в философии сознания появилась иллюзионистская теория сознания, которая делает неожиданное утверждение – феноменального сознания на самом деле нет, оно иллюзорно. И иллюзия эта создается в ходе искажения интроспекцией физических процессов в мозге, которые из-за этого представляются нам особенными феноменальными свойствами. Однако не менее сильная форма физикализма в философии сознания уже появлялась более пятидесяти лет назад – теория тождества ментального и физического. Более того, сторонники иллюзионизма и сами признают свою связь с теоретиками тождества. В результате возникает резонный вопрос, не является ли иллюзионизм просто современной адаптацией теории тождества, а не новой самостоятельной теорией. Этому вопросу посвящена настоящая статья. Сначала автор представляет обе теории, фокусируясь на их ключевых положениях, аргументах и преимуществах, описываемых последователями соответствующих теорий. Затем автор проводит сравнение, выделяя общие для подходов места и различия. Среди первых отмечаются следующие: физикалистский дух обеих теорий; отрицание ими существования особых ментальных свойств, метафизически отличных от физических; аргументация в пользу прагматической привлекательности теории; отстаивание своих ключевых тезисов как в первую очередь гипотез, которые могут оказаться верны; схожая стратегия объяснения ошибки, в результате которой мы приходим к выводу о существовании ментального. Однако автор указывает и на ряд серьезных отличий: разное отношение к возможности нейтральной формулировки содержания свойств опыта; различия в видении содержания проблемы соотношения сознания-тела; иллюзионистское отрицание реального референта языка феноменальности; разработка понятия иллюзии, влекущего за собой ряд новых решений и проблем; большая в сравнении с теорией тождества эпистемологическая нагруженность основных аргументов иллюзионизма. В результате автор приходит к выводу, что, несмотря на то, что значительная часть содержания теорий совпадает, иллюзионизм обладает рядом ключевых отличий. Это свидетельствует, с одной стороны, об умелом использовании прошлых достижений физикалистски ориентированной философии сознания, а с другой, о принципиальной новизне и самостоятельности иллюзионизма.

Идею экзистенциального поворота в философии науки, представленную Ильей Касавиным и Владимиром Порусом в их недавней статье, я сопоставляю с проблематикой кризиса рациональности и культуры и с оппозицией профессии и призвания из речи Макса Вебера о политике. Я предлагаю анализ структуры призвания политика и ученого как аффектов особого рода. Для этого я привлекаю анализ Жаком Лаканом истерии. Мои выводы состоят в том, что аффект призвания по своей структуре воспроизводит истерию. Это значит, что ученый стремится показать, что истина существует, стремится принудить других людей признать этот факт и подчиниться науке как единственной адекватной форме мировоззрения. Пока сделать этого не удается, ученый придает своим отношениям с сообществом характер служения высшей инстанции. При этом он жаждет инверсии этого служения, т. е. перехода к власти через признание. Отсюда следует, что научные исследования никогда не будут ограничены изнутри науки, сколь бы опасными они ни были. Экзистенциальный выбор в науке – это выбор между преследованием истины в естествознании и точных науках и поддержанием устойчивости культуры в социально-гуманитарном знании. Последнее, в разрез с Вебером, всегда переплетено с политикой. Первое, напротив, не политично, но аффективно. Это позволяет по-новому увидеть определение признания к науке, которое дает Касавин. В центре «когнитивно-экзистенциальной настроенности» на поиск истины доминирует аффект, двигателем которого является истерия, а в его базовых установках истина и ученый радикально противопоставлены правдоподобию и профану.

В статье представлено холистическое понятие речевого акта и показана его значимость для прямого решения проблемы Крипке. Кроме того, дан ответ на ряд комментариев и возражений, представленных в репликах участников дискуссии.

Рассматривается прямое решение скептической проблемы С. Крипке, предлагаемое Е. В. Борисовым. В качестве главного допущения аргументации прямого решения выступает тезис о возможности знания значений. В статье показана необходимость доопределения используемых в аргументации терминов, в частности понятия интроспекции.

В статье рассматривается предложенное Е. В. Борисовым решение скептической проблемы С. Крипке относительно значения. Показывается, что в основу этого решения положена гипотеза о существовании т. н. «интроспекции2» – интуитивного знания значений, которое составляет неотъемлемую часть речевых актов, непосредственно дано нам, а также не является источником эмпирических фактов. Автор настоящей статьи согласен с тем, что интроспекция2 может иметь большое значение для разработки проблемы Крипке. Тем не менее утверждается, что, во-первых, существование данного феномена может быть поставлено под сомнение, а во-вторых, будучи доказано, оно свидетельствовало бы о верности не прямого, как полагает Е. В. Борисов, но скептического решения данной проблемы

Данный текст представляет собой реплику на статью Е. В. Борисова «Прямое решение проблемы Крипке». В основании предложенного решения проблемы скептицизма относительно значения языкового выражения лежит представление о языке и речевой активности, ограниченное актом употребления. Подобный усеченный и односторонний вариант анализа языка представляет собой картину, где единственным субъектом, способным понимать значения слов, является непосредственно сам агент речи. Хотя данный подход частично позволяет разрешить скептическую проблему, она возникает вновь тогда, когда мы обращаем внимание не на агента речи, а на реципиента, на которого направлена речевая активность

В своей статье Евгений Борисов предлагает оригинальное решение скептической проблемы значения Крипке. Его концептуальным ядром является точка зрения участника речевых актов. Он считает, что заявления от первого лица участников речевых актов «Я достоверно знаю, что выражение ‘e’ используется мной в значении m» не могут содержать в себе никаких эпистемических ошибок. В качестве критики я предлагаю обратить внимание на то, что нефактуальные картезианские семантики обладают серьезными эпистемическими изъянами, делающими их уязвимыми к скептическим атакам и обвинениям в petitio principii

В статье рассматривается предложенное Е. В. Борисовым прямое решение скептической проблемы С. Крипке относительно стабильности языкового значения. Анализируется различие между двумя видами интроспекции, связанными со знанием языкового значения. Рассматривается умеренное решение скептической проблемы как основание прямого решения. Предлагается для уточнения прямого решения использовать концепцию языковых каркасов Р. Карнапа.

В статье обсуждается прямое решение проблемы Крипке, предложенное Борисовым [Борисов, 2024]. Фиксируется актуальность рассматриваемой проблемы для современной философии языка и эпистемологии. Анализируются спорные аспекты в исследовании Борисова. Основной вопрос является следующим: какое решение проблемы Крипке можно было бы считать прямым? Утверждается, что решение Борисова не достигает уровня прямого решения, хотя и представляет собой существенный шаг в данном направлении. Обосновывается методологическая важность тезиса Борисова о том, что знание значения не есть интерпретация фактов речевого поведения.

В статье показано, что прямое решение Борисовым проблемы скептицизма относительно значения с использованием особого вида интроспекции связано с предположением о прямом доступе агента к собственному сознанию. Такое предположение имеет два осложняющих следствия: аналогия с парадоксом Мура и платонистскую концепцию значения. Показано также, что прямой доступ к значению как способ прямого решения Борисовым скептического парадокса существенно использует перформативность речевого акта, сужая сферу анализа исходной проблемы. Отмечена малоисследованная проблема различения при анализе скептического парадокса содержательной и формализованной математики

В статье предложено прямое решение проблемы скептицизма относительно значения, поставленной в работе Крипке «Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке». Данное решение основано на «умеренном» решении проблемы, предложенном Ладовым. Решение Ладова состоит в демонстрации того факта, что тотальный скептицизм невозможен как теоретическая позиция, поскольку не может быть выражен без перформативного противоречия. Из этого следует, что как теоретическая позиция возможен только ограниченный скептицизм. В статье показано, что ограниченный скептицизм совместим с тезисом о существовании знания значений, если мы понимаем знание значений не как результат интерпретации речевого поведения, а как составную часть речевого акта