Статья: ВЕНСКИЙ КРУЖОК: ПАРАДОКСАЛЬНОЕ НАСЛЕДИЕ (2024)

Эта статья представляет собой авторские впечатления и размышления о судьбе Венского кружка и книге Карла Зигмунда «Точное мышление в безумные времена. Венский кружок и крестовый поход за основаниями науки». К. Зигмунд рисует яркий портрет Венского кружка на фоне сложного исторического периода, в который довелось жить и работать его членам. Венский кружок стал знаменем традиции, пытающейся отстаивать освобождение сознания и науки от метафизики. Однако самим участникам Венского кружка и их окружению не удалось избавиться от гуманистической проблематики, несмотря на декларацию строгой научности. В статье обращается внимание на внутреннее противоречие между строгой научной тематикой и экзистенциально-гуманистическим восприятием этой тематики авторами Венского кружка, и их единомышленниками, и самим Карлом Зигмундом. Выдвигается предположение, что именно благодаря этому противоречию Венский кружок стал не просто этапом в развитии философского науковедения, а оказал широкое культурное влияние на искусство, политику, архитектуру, музейное дело, и т. д. В истории философии с Венским кружком связывается начало расхождения философских традиций, и по книге Зигмунда создается впечатление, что это расхождение не строго научной и гуманистической традиций в понимании философии, а различие между двумя гуманистическими традициями, одной из которых свойственно выражать свои мысли строго аналитически

Подход Гемпеля к мысленным экспериментам обсуждался лишь очень немногими авторами и по большей части ограничивался довольно беглыми замечаниями. Однако его значение не только историческое, но и систематически теоретическое, поскольку оно включает в себя различие между открытием и обоснованием, что является основным столпом неопозитивистской философии науки. Гемпель поставил вопрос о том, составляют ли мысленные эксперименты методологическую составляющую научных исследований или, наоборот, являются лишь эвристически-психологическим приемом для получения и/или передачи новых идей. Допуская неколько исключений в естественных науках, он утверждал, что в социальных науках мысленные эксперименты всегда имеют эвристический характер. Однако в концепции мысленных экспериментов Гемпеля существует фундаментальное противоречие между тезисом методологического монизма и открытием/обоснованием неопозитивистской дихотомии. С одной стороны, на основе единства научного метода Гемпель допускает различие лишь в степени между естественными и гуманитарными науками, но с другой стороны, он проводит принципиальное различие между мысленными экспериментами гуманитарных наук (которые имеют лишь большую или меньшую эвристическую ценность) и естественных наук (которые могут иметь и познавательно-обосновательную ценность). Если предположить единство метода в минимальном смысле, при котором ни одно научное знание не может отказаться от интерсубъективной управляемости, то это напряжение можно снять либо путем отказа от дихотомии открытия/обоснования, либо путем ее иной интерпретации. Здесь, следуя по второму пути, выделяются два смысла дихотомии, один из которых необходимо принять, а другой отвергнуть. Это снимает внутреннее напряжение в концепции мысленных экспериментов Гемпеля и предполагает тезис о том, что любой правдоподобный мысленный эксперимент, как в естественных, так и в гуманитарных науках, уже должен содержать некоторое обоснование, скрытое или явное, теоретических гипотез, которые они формулируют.

Статья представляет собой формально-семантический анализ так называемых аналитических истин на материале их обсуждения Р. Карнапом и на основе анализа некоторых эмпирических данных, которые не вполне удовлетворительно объясняются теорией Карнапа. Предлагается теоретическая реконструкция теории аналитических истин Карнапа. Показывается, как именно его понимание аналитических истин распространяется исключительно на искусственные языки логики и поэтому оказывается защищенным от известной критики У. Куайна. Эта критика указывала на сложности определения таких понятий, как аналитичность, синонимия, смысл для естественных языков. Производится теоретическая реконструкция экспликации Карнапом упомянутых понятий теории смысла для естественных языков. Устанавливается связь подхода Карнапа с перспективой современной формальной семантики. Далее исследуются некоторые проблемные случаи, связанные с истинностью аналитических утверждений даже в тех ситуациях, когда они не должны иметь никакого истинностного значения из-за содержащегося в них провала пресуппозиции. Исследуются сложности, которые эти случаи представляют для концепции Карнапа. Предлагается объяснение аналитических истин как содержащих в своей логической форме непроизносимый квантор по возможным мирам (ситуациям). Утверждается, что данное объяснение способно решить проблему рассмотренных сложных случаев и выявить более удовлетворительное понимание логической формы аналитических истин в естественном языке

Моей отправной точкой является отрывок, в котором Коффа (1991) утверждает: «Взгляды Витгенштейна и Карнапа на априори принадлежат к той же семье, что и взгляды Канта… То, что мы наблюдаем примерно в 1930 г., – это коперниканский поворот, который, подобно кантовскому, имеет самую тесную связь с априори; но его темой является скорее смысл, чем опыт» [Coffa, 1991, p. 263]. Я выявляю кантианские резонансы в работах Витгенштейна и Карнапа по логике, грамматике и теоретическим основам. В конце я показываю, что замечание Коффы проливает свет на множество вопросов, проблем и динамичных исторических тенденций.

В статье рассматривается концепция логического эмпиризма Эйно Кайлы. Эйно Кайла, будучи близким Венскому кружку мыслителем, отходит от ряда центральных идей логического позитивизма. Он выделяет ограниченный ряд проблем метафизики, которые являются осмысленными и требуют своего решения, однако остальная метафизика объявляется им логической ошибкой. Для Эйно Кайлы важнейшую роль играет не принцип верификации (как критерий значения), а принцип проверяемости. Кроме того, он пересматривает принцип переводимости, настаивая на том, что перевод отдельно взятого предложения на язык опыта невозможен, но возможен перевод целой теории, к которой это предложение относится. Это связано с его структуралистской позицией в философии науки и пониманием научных теорий как «рационализаций» в противовес простым индуктивным обобщениям. В статье сравниваются взгляды Эйно Кайлы, высказанные им в период его активного взаимодействия с представителями Венского кружка (до начала 1940-х гг.), с идеями представителей Венского кружка того времени, демонстрируются их идейные связи и различия, показано, что Эйно Кайлу можно в определенном смысле считать предшественником более поздних критиков логического позитивизма (в частности, У. В. О. Куайна).

Со времен расцвета Венского кружка научные реалисты усердно работали над документированием и разъяснением структуры и роста содержания истины в теоретических описаниях. Сегодня эта черта особенно выражена среди «избирательных реалистов» - реалистов, сосредоточенных на частях теории с высоким эмпирическим подтверждением, а не на целых теориях. С их точки зрения, теории с постулатами, систематически используемыми в подтвержденных новых предсказаниях, с высокой вероятностью являются описательно истинными или содержат соответствующую часть. В отличие от традиционных реалистов, селективисты признают, что (а) радикальные концептуальные изменения являются повторяющимся научным явлением и (б) эмпирические теории имеют низкую надежность на самом глубоком онтологическом уровне. В то же время они указывают на значительную описательную преемственность на промежуточных теоретических уровнях между успешными теориями и их преемниками, т. е. ложная теория может содержать (и часто содержит) части, которые успешны в качестве правильных описаний. Селективисты стремятся идентифицировать эти части. Их подходы ограничивают онтологическую приверженность исключительно хорошо подтвержденными теоретическими описаниями. К сожалению, критерии отбора, которые они используют, по-видимому, приводят к многим решениям, достойным сожаления. Одним из источников проблем является то, что существующие подходы оставляют неясной онтологию, описываемую выбранными частями. Исторические случаи и научная практика указывают на функциональное решение этой проблемы, но подсказки могли бы быть более прозрачными и нуждаются в доработке. В остальном за последние три десятилетия селективизм стал более последовательным. Текущие проекты подчеркивают преемственность устоявшегося научного содержания (касающегося того, как сущности и процессы ведут себя в рамках определенного режима или описательного уровня), а не просто непрерывность «структуры». В этой статье представлены некоторые разъяснения, которые, возможно, расчищают путь к реалистическому стремлению к функциональному и эффективному теоретическому содержанию. Предлагаемый функционально-эффективный поворот проверяется на предмет обоснованных возражений.

В последние десять лет активно развивается концептуальная инженерия (conceptual engineering) - направление в аналитической философии, ориентированное на критическую работу с понятиями. Большинство авторов, разрабатывающих это направление, в качестве его методологической основы, теоретического истока называют идеи Р. Карнапа, делая акцент, в первую очередь, на его методе экспликации. В статье показывается, что влияние Карнапа на концептуальную инженерию несомненно, но оно не сводится только к использованию и развитию метода экспликации в концептуальной инженерии, а последняя во многом наследует и более широкие, «программные» установки концепции Р. Карнапа, в свою очередь, позволяя эти установки сделать более явными. На основе ряда работ и его «Интеллектуальной биографии» прослеживается эволюция взглядов Карнапа на язык, выявляются основания, позволяющие увидеть «инженерную перспективу» в его рассуждениях, которая наиболее явно проявляет себя в карнаповском понимании логики в качестве концептуального инструмента получения и обработки знания, «сборки его в структуру», а также улучшения собственных процедур. Показывается, что истоки инженерной перспективы также обнаруживаются в интересе Карнапа, с одной стороны, к методологическим основаниям физики, а именно к проблеме измерения и его эпистемологическому анализу, а с другой стороны, они видны и в его интересе к интерпретациям природы математической теории, в идее примирения логицизма и формализма за счет введения «принципа толерантности», позволяющего придать методологии прагматическое измерение. Подробно рассматривается идея экспликации и ее теоретические истоки, заключающиеся, в частности в намерении Карнапа сделать «точными» понятия, выражающие степень доказательности, вероятности. Карнаповская идея связи результата проведенной экспликации с той целью, ради которой она проводилась, стала одной из главных установок концептуальной инженерии, отличающей ее от простого концептуального анализа. В заключение делается вывод, что рассмотренные вместе две главные идеи Р. Карнапа: экспликация понятий и принцип толерантности в выборе языка могут быть помещены и в более широкий контекст проекта по рациональной реконструкции жизни общества в целом, ее переустройства на основе научного знания.

Статья посвящена известному спору между Р. Карнапом и У. В. О. Куайном о значении высказываний с именами абстракций, в котором также проявились их разногласия по более общему вопросу о характере зависимости онтологии от выбора языка познания. Согласно Куайну выбор языка несет в себе определенные онтологические обязательства - суждения о существовании, которые должны быть истинными для любого, кто соответствующим образом использует соответствующий язык. Язык абстракций (использующий соответствующие имена и указания) широко применяется не только в философии и повседневной коммуникации, но и в науках, включая естественные. Имена абстракций (или, альтернативно - квантификацию по соответствующим сущностям) полностью исключить из науки невозможно, на что указывает, в частности, Карнап. Также он считает неправильным приписывать ученому с эмпиристскими взглядами убеждение в существовании того, что он, как эмпирист, не готов считать существующим. В его представлении выбор языка (каркаса) не несет в себе никаких онтологических обязательств: он определяет, что должно быть правильным ответом на так называемые внутренние вопросы теории, но не затрагивает метафизические вопросы. Карнап трактует осмысленные утверждения, говорящие об абстракциях, как аналитические истины, Куайн же считает, что большая часть упоминаний абстракций устранима из языка науки, а та, что не устранима, создает дополнительные онтологические обязательства, которые, однако, почему-то ничего не говорят о самой реальности. Но почему это так, если имплицирующая их теория претендует на описание реальности, не понятно. Этот спор о роли суждений об абстракциях в научном познании породил целое направление метафизических и онтологических исследований, более всего известное как метаонтология. Основными сторонами в этом споре являются реалисты, трактующие неустранимые абстракции частью реальности и денотатами некоторых имен, и антиреалисты, как правило отрицающие связь высказываний с такими именами с реальностью, трактующие их как певдоутверждения или что-то подобное. Решение проблемы, которое предлагается в этой статье, состоит в отказе от распространенного как в философии, так и в обыденном сознании убеждения, которое можно обобщенно назвать теорией референции и которое состоит в том, что вкладом имен и некоторых других видов выражений в коммуникацию являются их денотаты, представляющие собой сущности того или иного вида, с которыми они каким-то образом связаны более или менее устойчивыми отношениями. Если исходить из того, что имена вообще не имеют денотатов и их семантическим вкладом в высказывания являются исключительно смыслы или что-то подобное, то имена абстракций в этом отношении ничем не будут отличаться от любых других; не надо в таком случае ни допускать что они обозначают какие-то «платоновские» иные сущности, чтобы какие-то утверждения с ними могли быть истинными, ни трактовать эти суждения как псевдосуждения или как истины какого-то особого рода, не имеющие отношения к реальности. Интерпретация высказываний с такими именами и их оценка не будут представлять для эмпириста при таком подходе какой-то специальной проблемы.

В предисловии к «Философским статьям» Ганса Хана Карл Менгер упоминает спор о возможности или невозможности говорить о языке внутри Венского кружка в начале 1930-х гг. Затем он добавляет: «Вайсманн заявил, что нельзя говорить о языке. Хан категорически возражал против этой точки зрения. Почему нельзя - хотя бы на языке более высокого уровня - говорить о языке? На что Вейсманн по существу ответил, что это не вписывается в структуру новейших идей Витгенштейна». Благодаря публикации протоколов Венского кружка Фридрихом Штадлером в его книге «Венский кружок - Исследования истоков, развития и влияния логического эмпиризма», мы имеем доступ к некоторым дискуссиям внутри кружка в 1930 и 1931 гг., которые позволяют нам частично реконструировать полемику. Сейчас мы вступаем в очень оживленную дискуссию на тему «разговоров о языке». Мы хотели бы более четко обозначить основные положения этой полемики, начиная с дискуссий внутри кружка. Далее мы остановимся на эволюции позиций разных членов кружка, отражающих различное отношение к этой проблеме, изложенных в статьях, опубликованных до 1936 г. Хотя его члены стремились оставаться как можно ближе к ориентирам, установленным «Логико-философским трактатом», некоторые из его членов разошлись с ними во многих отношениях. Необходимость признать возможность теоретически говорить о языке стала более насущной, поскольку работы Тарского и Гёделя начали оказывать влияние на исследования его членов. Возникло два варианта: говорить о языке на другом языке (Хан) или же на том же языке (Карнап). Позиции Хана, несмотря на их оригинальность, близки к позициям Карнапа, представившего в 1931 г. свой металогический проект. Разногласия с Вайсманом возникали часто. Нейрат по-прежнему скептически относился к такому развитию событий, которое, по его мнению, могло привести обратно к метафизическим соображениям. Протоколы Розы Рэнд дают нам ценную информацию о предпосылках этих дебатов, которая свидетельствует о разнообразии позиций и плодотворности обменов внутри Венского кружка в то время. Однако эти дебаты важны и в более широком контексте, а именно, в связи с обсуждением статуса философских утверждений после завершения отказа от метафизики. Представленные ответы отражают сильные разногласия внутри кружка. По мнению Нейрата, рассматривать философию как источник разъяснений ошибочно. Наука должна принять форму энциклопедии, содержащую разнородные дискурсы - точно сформулированные предложения, а также элементы обыденного языка - и рассматриваемую в динамическом процессе. Никакой дискурс вне науки не может быть принят. По мнению Шлика и Вайсмана, все еще остается место для философии как средства объяснения языка. По мнению Карнапа, цель состоит в том, чтобы создать логически подходящий язык науки; дискуссии на естественном языке играют лишь временную роль для достижения адекватного языка, на котором может быть сформулирована логика науки.

В нашей статье мы исследуем вопрос о том, что не так с методом «доска за доской» Нейрата, который позже также с энтузиазмом перенял Куайн. Эксперты в области судостроения подтвердят, что замена доски за доской возможна только в доке и никогда в открытом море. Это просто пустая болтовня, flatus vocis, часто приписываемая философам. Главная проблема метафоры корабля Нейрата заключается в том, что она полностью чужда образу жизни моряков или даже находится в резком противоречии с ним. Если задача философии состоит в том, чтобы навести порядок в доме понятий, то использование метафор также должно быть тщательно изучено. Любое практическое испытание методики «доска за доской» оказалось бы безуспешным, поскольку, как только кто-то снял бы доску с корабля, корабль очень быстро затонул бы из-за напора воды. Если философы отстаивают эмпирическую эпистемологию, как это делают Нейрат и Куайн, им не следует использовать такие утопические метафоры, в которых мир практической жизни полностью игнорируется. Когда философы отстаивают эмпирическую эпистемологию, как это делают Нейрат и Куайн, им следует быть более осторожными в использовании метафор, которые исключают эмпиризм, практику и практический мир жизни. Это довольно яркий пример абстрактной кабинетной философии, объясняющей, как работает наука. Наконец, остается проблемой разработка концепции эпистемологии путем абстрактного «философствования» об эмпиризме и эмпирической эпистемологии без обращения к конкретному жизненному опыту. Метафора лодки у Нейрата, высоко оцененная Куайном, является, к сожалению, примером эпистемологии без привязки к конкретным формам жизни. Все еще остается вопросом, сможем ли мы чего-либо фактически достичь с помощью таких нефункциональных метафор, не говоря уже о том, чтобы сделать процесс познания научно правдоподобным. Все это напоминает схоластическое остроумное замечание о том, как кто-то убедительно пытается рассказать о плавании, не прыгая в воду. Каждый моряк знает, что корабль можно обслуживать и ремонтировать только в доке. Мореплавание как образ жизни, все трудности, связанные с этой формой жизни, очевидно, оставались неизвестными Нейрату, который провел большую часть своей жизни в континентальной горной стране, поэтому справедливо утверждать, что он использовал очень необычную метафору, не основанную на жизненной практике, которая чтобы сделать парадокс еще более грандиозным - предназначалась для представлена натуралистически-эмпирической концепции знания.

Юбилей Венского кружка заставил философское сообщество с болью вспомнить глубочайший драматизм европейской истории ХХ столетия, политическую поляризацию ее интеллектуальных лидеров, вдуматься в то прошлое, которое, как выяснилось, никогда не покидало нас. Е. Н. Ивахненко яркими штрихами дал набросок картины интеллектуальной жизни в «лихие» для разума времена: «… история поиска “формул” точного мышления со всеми ее прорывами, поворотами, отступлениями и неудачами вовсе не оказалась отнесенной к событиям по разряду “положенных на архивную полку”» (с. 44). И при этом стало очевидным, что дело Кружка не ушло напрочь в Лету.

Прослеживается кризисная интеллектуальная и политическая ситуация, в которой работал Венский кружок. Показывается, что борьба с метафизикой была общей задачей его участников. Рассматриваются формы и методы критики метафизики. Оценивается роль неокантианства в формировании логического эмпиризма. Анализируются истоки глубокого раскола в немецкоязычной, а затем и в западной философии в целом.

В статье предпринимается попытка развития конструктивной «формулы оксюморона», предложенной Н. И. Кузнецовой для интерпретации идей и судьбы представителей Венского кружка. Сочетание несочетаемого раскрывает содержание этой формулы. Автор статьи предлагает увидеть сочетание несочетаемого, во-первых, в темпоральном характере работы Венского кружка, объединяющем, с одной стороны, стремление к окончательности в решении задач и, с другой, открытость развитию. Во-вторых, сочетание несочетаемого раскрывается через связь и различие позиций М. Шлика и О. Нейрата в дискуссии о протокольных предложениях. Позиция Шлика при этом определяется как философское стремление сочетать несочетаемое и предложить перевод констатаций как выражений, описывающих субъективный непосредственный опыт, на интерсубъективный язык науки, значение которого акцентирует Нейрат

Автор предлагает бросить взгляд на деятельность Венского кружка под двумя углами. С одного угла зрения просматриваются интеллектуальные усилия венских логиков по приведению в соответствие порядка мысли с порядком социальным и политическим в Австрии 30-х гг. ХХ в. Здесь «точное мышление» столкнулось с «Ничто» М. Хайдеггера и «новым порядком», сторонники которого искали опору вовсе не в логике, а в коллективном бессознательном. Другой угол зрения позволяет высветить проблему этики и ценностей, которая поразному ставилась и решалась на языке логики и языке великой австрийской литературы.

Утверждается, что наследие Венского кружка сыграло очень важную роль в интеллектуальных поисках современной философии. Как бы ни хоронили концепцию логического позитивизма «континентальная философия», или идеологически мотивированные философы, или даже новейшие инициативы современной философии науки, научное миропонимание остается инвариантным. Традиции работы логических позитивистов остаются актуальными как для развития современной философии науки, так и в качестве ориентиров, указывающих путь избавления от пустословия («бессмысленности») политических лозунгов и манифестов.

В статье рассматривается основное идейное содержание работы сообщества ученых и философов, вошедшего в историю философии под названием «Венский кружок». Представители этого объединения свою главную методологическую задачу видели в логическом анализе языка науки с целью устранения из него метафизических – псевдонаучных – понятий. Они исследовали структуру научных теорий, функции теории – объяснение и предсказание, процессы проверки, подтверждения и опровержения теорий. Полученные ими результаты получили широкое признание, оказали заметное влияние на тематику и стиль философских и научных исследований и до сих пор входят в учебники по философии науки. Члены Венского кружка создали первую целостную концепцию науки, которая дала толчок последующему развитию философии науки и послужила примером для построения аналогичных концепций. Социально-мировоззренческой предпосылкой этого философского движения явилась задача создания нового научного взгляда на мир, противостоящего философскому пессимизму и антисциентизму. Это мировоззрение вместе с тем не было наивно-сциентистским, но представляло собой синтетический проект на стыке естествознания, философии, искусства и социальной педагогики