Статья: КОММЕНТАРИЙ К СТАТЬЕ П. ПЕРКОНТИ: «ПЕРЕОСМЫСЛИВАЮ СУБЪЕКТИВНОСТЬ: СОЦИАЛЬНЫЕ КОРНИ СОЗНАНИЯ» (2026)

Статья представляет собой обзор наиболее значимых опорных точек в дискуссии вокруг скептицизма в современной англоязычной аналитической эпистемологии. В тексте рассматриваются основные для этого дискурса стратегии понимания и преодоления скептицизма. В первом разделе статьи рассматривается «классическое» определение скептицизма, основанное на так называемых «радикальных скептических аргументах», к которым относятся «мозг в чане», «злокозненный демон» и т. п. Также выделяются особенности работы с данным типом скептицизма в указанной традиции, в частности антиреалистический пафос радикального скептицизма. Bo втором разделе рассматриваются наиболее существенные антискептические стратегии, направленные против радикальных скептических аргументов: критерии безопасности и чувствительности, контекстуализм, прагматизм, «петельная (hinge) эпистемология», дизъюнктивизм. Выделяются слабые и сильные стороны указанных подходов. Третий раздел описывает подходы, подразумевающие отказ от антиреализма в скептицизме и смещение в область критики познавательных способностей. Иначе говоря, рассматриваются концепции, переосмысляющие суть скептицизма: инфаллибилизм, фаллибилизм, прагматистский скептицизм, интеллектуальная порочность скептика. Рассматриваются возможные аргументы против данных скептических концепций. Результатом статьи является достаточно полный обзор англоязычного дискурса о скептицизме на русском языке, позволяющий ориентироваться в пространстве дискуссии. Работа снабжена обширным списком литературы и может служить «картой» для ориентации исследователя в поле проблем и тем вокруг скептических аргументов. В заключении также подчеркиваются тенденция к смещению фокуса интереса исследователей скептицизма в сторону практической эпистемологии и общий не спадающий интерес философов к скептической проблематике

В данной работе рассматривается один из факторов научной революции раннего Нового времени, а именно: роль аристотелизма в становлении парадигмы нововременной науки. В литературе уже не одно столетие преобладает мнение о нововременной научной революции как об антиаристотелевском перевороте: философия novatores приходит на смену аристотелевской, а «нововременная наука» – на смену аристотелевской scientia. В данной работе подчеркивается значимость для научной революции как идей самого Аристотеля, так и позднеаристотелевской традиции, а также ее воздействие в качестве доминирующей философской парадигмы на интеллектуальную жизнь эпохи до середины XVII в. Показано, что научная революция раннего модерна включала в себя не только радикальную новизну в понимании природы и способов ее познания, но и трансформацию ряда учений и идей, сформировавшихся ранее, в том числе и аристотелизма, а потому неправильно представлять средневековую аристотелевскую схоластику лишь как фон, на котором новые теории (скажем, гелиоцентризм Коперника и кинематика Галилея) приобрели статус новой науки, игнорируя потенциал аристотелизма как общего ресурса знаний и для новаторов, и для традиционалистов. Ни экспериментальная философия Ф. Бэкона и Р. Бойля, ни математика Г. Галилея, ни механицизм Р. Декарта, ни в известном смысле даже физика Ньютона не смогли полностью вытеснить аристотелизм. Разумеется, влияние аристотелевских физических идей на первом (натурфилософском) этапе развития научной революции со временем постепенно ослабевало (особенно среди исследователей, работавших вне университетской традиции), но не исчерпало себя полностью. В статье на примере теорий и концепций, развитых Н. Коперником и Г. Галилеем, рассмотрено влияние на них аристотелианской традиции. Показано, что натурфилософские идеи и подходы Аристотеля стали важным источником для развития естествознания в эпоху раннего модерна

В статье ставится проблема эпистемологического разрыва в современном знании о регионе, который выражается в отсутствии общих оснований регионологических школ и направлений, единого понимания региона как объекта и, как следствие, адекватных подходов и методов. С точки зрения авторов, данная проблема продиктована, с одной стороны, дискретностью академических подходов к определению региона, с другой – многослойностью конфигурации любого социально-географического пространства. Решение указанной проблемы авторы видят в эпистемологической критике концепции региона, неспособной понять его целостность. Цель статьи – через экспликацию теоретического ресурса социальной топологии Джона Ло к региону выстроить «оптику», потенциально применимую к формированию системы знаний о нем. Анализ основных подходов в регионологии и урбанистике позволяет выделить три ключевых типа пространства в данных отраслях научного знания – физическое, социальное и дискурсивное. Для сведения данных типов пространств в целостный теоретический конструкт, предполагаемый в качестве универсального объекта регионологического знания, взяты уже имеющиеся работы по применению акторно-сетевой теории в городских исследованиях. Регион представлен как топологическая целостность, совмещающая указанные типы пространства в качестве форм пространственности, неразрывно связанных и гомеоморфных друг другу. Связка данных форм, кристаллизующих регион, концептуализирована в термине «устойчивое ядро отношений». Указанный подход, обозначенный как региональная топология, призван преодолеть эпистемологический разрыв в современном регионологическом знании и представить общие основания для современной и эпистемологически скорректированной теории региона

В статье анализируются основные интерпретации квантовой механики с точки зрения оригинальной трактовки информационного реализма. Показывается, что они могут быть объединены в рамках информационной онтологии, в которой фундаментальными становятся информационные инварианты квантовых ограничений, общие для всех эмпирически эквивалентных интерпретаций квантовой механики. Предлагается различать два информационных слоя: эпистемическая информация (данные измерений и обновление знаний на их основе) и онтическая информация (инвариантные структуры, ограничения), первый слой оказывается разным в различных интерпретациях, в то время как второй сохраняется, что объясняет экспериментальное совпадение интерпретаций. Предлагаемая информационная онтология сопоставляется с другими реалистическими направлениями, формулируются и аргументируются ее преимущества. Показывается, что все рассмотренные интерпретации, несмотря на часто несовместимые философские основания и картины мира, в одинаковой степени зависимы от определенного набора информационных инвариантов, которые оказываются первичными по отношению к любым трактовкам. Это можно объяснить тем, что до сих пор неизвестна единая описательная модель реальных физических процессов, происходящих на квантовом уровне, или же тем, как предлагается в настоящей статье, что фундаментальный уровень – это информационные ограничения, и различные описания эквивалентны, а их различия объясняются разными перспективами. Новизна и вклад статьи состоят в том, что предлагается операциональное определение фальсифицируемого класса инвариантов и ограничений на операции, устойчивых к смене перспектив, дается единый словарь перевода интерпретаций в терминах двух слоев информации, показывается, что их эмпирическая эквивалентность объясняется сохранением одного и того же онтического слоя, и формулируется критерий различения интерпретаций и альтернативных теорий, что в целом позволяет рассматривать информационную онтологию как метапозицию по отношению к этим интерпретациям

Статья посвящена анализу роли философских обществ в процессе институционализации философии на примере Аристотелевского общества, Ассоциации “Mind” и Американской философской ассоциации. Авторы показывают, что философские общества, первоначально возникшие как открытые площадки для обсуждения идей, постепенно превратились в устойчивые академические структуры, задающие стандарты научной коммуникации. Выявлены два противоположных вектора их развития: с одной стороны, философские общества способствовали расширению тематического спектра философских исследований, сохранению идейного плюрализма и межпоколенной передачи знаний; с другой стороны, процесс профессионализации и специализации постепенно ограничивал творческую свободу, превращая философию в ритуализированную академическую практику. Статья предлагает рассматривать институционализацию философии как диалектический процесс, в котором стабилизация интеллектуальной среды сочетается с риском утраты первоначальной новаторской энергии. Особое внимание уделяется анализу внутренних механизмов функционирования философских обществ – принципам открытости, равенства участников, нормам организованного скептицизма и академической беспристрастности, – обеспечивающих их устойчивость и академическую репутацию в меняющемся научном ландшафте

Один из важных вопросов современной философии морали – как принимать моральные решения в условиях моральной неопределенности, т. е. когда до конца не ясно, что разделяемая субъектом мораль требует от него в конкретном случае или каким требованиям морали в нем правильно следовать? Как минимум три принципа принятия решения можно применить в таких ситуациях: принцип правдоподобия, принцип истины и принцип максимальной ожидаемой пользы. Каждый имеет свои достоинства и недостатки. Принцип истины, требующий руководствоваться тем, что объективно истинно, просто неприменим в чистом виде. Принцип правдоподобия слишком субъективен. В связи с этим многие отдают предпочтение принципу максимальной ожидаемой пользы. Но он представлен разными версиями, выбрать между которыми тоже очень непросто. В статье особое внимание уделено версии данного принципа, известной как принцип максимизации ожидаемой моральной ценности действия. Несмотря на критику, в целом его применение во многих случаях оправданно. Но есть еще одно измерение моральной неопределенности, которое, на взгляд автора, существенно ограничивает эффективность как этого, так и любого другого принципа. Дело в том, что даже такие базовые для морального выбора параметры, как цель морального действия и способ моральной оценки ожидаемых результатов, бывают строго не заданы и не обязательно задаются теориями, которые субъект считает истинными или заслуживающими рассмотрения. В этих ситуациях преимущество получает тот, кто имеет наиболее четкие этические приоритеты. Из этого, однако, не следует, что решение проблемы моральной неопределенности должно состоять в сведении всех типов моральных агентов к убежденным приверженцам конкретной системы морали; скорее, из этого следует необходимость более серьезного подхода к моральному просвещению, расширения сферы этической рефлексии и критического анализа своих моральных установок.

Статья посвящена нормативной проблеме для панпсихизма. Эта проблема проистекает из необходимости согласования панпсихизма как с сентиентизмом, так и с нормативной асимметрией между живыми и неживыми сущностями. Сначала рассматриваются две неудачные стратегии для решения этой проблемы. Во-первых, можно утверждать, что моральные следствия для панпсихизма не столь значительны, чтобы каклибо влиять на нашу реальную практику. Однако панпсихизм предполагает более инклюзивный подход к сознанию животных, а также потенциально ведет к тому, что наша нервная система включает в себя множество вспомогательных субъектов. Во-вторых, можно предложить контрпримеры к сентиентизму. Но таких контрпримеров пока не было предложено. Более удачным подходом к решению нормативной проблемы является панквалитизм, согласно которому фундаментальными свойствами являются нереализованные квалиа, или «ментальные качества». Панквалитизм сталкивается с возражением Q-зомби, которое исходит из представимости существ, у которых есть ментальные качества и когнитивный доступ к ним, но нет особого чувства самости. Панквалитизм может решить эту проблему, отрицая существование особого чувства самости, но это потенциально подорвет идею обособленности личностей. Поскольку эта идея лежит в основе наложения на наши действия строгих деонтических ограничений, это все еще подразумевает контринтуитивные моральные следствия. У панквалитистов есть три способа реагировать на эту проблему: принять консеквенциализм, принять агентно-нейтральную деонтологию или отвергнуть само деление моральных теорий на агентно-нейтральные и агентно-относительные.

Статья посвящена феномену «коллективистского поворота» – комплексному сдвигу в методологии и концептуальном аппарате философии науки. «Коллективистский поворот» обозначает сложившуюся в гуманитарных науках тенденцию к изучению деятельности коллективных агентов, возникшую в результате двух поворотов: социального и практического. Первый из них является результатом интервенции социологов и социальных ученых в вопросы научного познания, благодаря которому возникли различные направления исследования наук и технологий (социология научного знания, социальная эпистемология, STS, историческая философия науки). Практический поворот изначально возник в различных проектах эмпирических исследований научного знания, но его влияние распространилось также на методологию социальных наук. Особенно важным остается акцент на принципиальной связи между социальным и практическим поворотами, комплексное действие которых вылилось в коллективистский взгляд на природу научного знания. Суть этого «коллективизма» состоит не только в утверждении коллективного субъекта научного познания, но и в указании на «практичность» науки, ее связь с конкретной деятельностью ученых, наблюдаемой во внешнем мире. «Коллективистский поворот» позволяет учитывать множество разрозненных голосов в современной философии науки, беря на вооружение разработки эмпирических STS-исследователей, критической социальной эпистемологии, социальной философии науки, социологии научного знания. Показано, что оптика «наука как социальная практика» высвечивает новые аспекты философии науки, включая культурологические, исторические, социальные и политические факторы конструирования научных фактов. Прослеживается также неоднозначность феномена «коллективности» в различных традициях философии науки.

This paper addresses commentaries on “Rethinking Subjectivity: The Social Roots of Consciousness”. In response to MarraffaMeini, the author defends his view by arguing that empirical evidence supports the emergence of social cognition faculties, such as motor mirroring and emotional contagion, before higher-level cognitive processes like deception. The author acknowledges the critique of the “mindreading priority account” but maintains that a single mindreading system better explains self-consciousness. Responding to Eugeny Loginov, the author clarifies that while consciousness serves an adaptive role, it does not imply adaptationism. The author agrees that consciousness may have multiple evolutionary origins but emphasizes the focus on selfconsciousness as a social cognitive tool. In addressing Artem Besedin’s critique, the author concedes that the tension between phenomenology and functionalism is valid but argues that the problem of phenomenology is empirical rather than principled. Responding to Max Cappuccio, the author acknowledges the potential compatibility of the theory with enactivism, particularly in avoiding the reduction of mental life to motor dimensions. Finally, in response to Keith Frankish, the author agrees that the “subjective side of subjectivity” may be illusory in some sense and that science, while limited in explaining individual experiences, can be complemented by other disciplines to develop a more nuanced understanding of consciousness

Авторы согласны с тезисом Пьетро Перконти о том, что концептуальное самосознание является побочным продуктом социального познания. Однако они ставят под сомнение некоторые аспекты его теории, в частности представление о двух процессах, разделяющее чтение разума (mind-reading) на Систему1 (низкоуровневая симуляция) и Систему2 (высокоуровневая симуляция). Это разделение является проблематичным, так как упрощает сложный характер чтения разума, который включает как теорию теории (ТТ), так и теорию симуляции (ST). Высокоуровневое чтение разума, включающее когнитивные процессы, такие как принятие чужой точки зрения и контрфактическое воображение, резко контрастирует с низкоуровневыми процессами, которые автоматичны и включают простое отражение. Кроме того, неокартезианский взгляд симуляционистской модели на симуляцию как проекцию не согласуется с подходом “сначала чтение разума”, который предполагает, что самопознание развивается параллельно с познанием других. Дополнительно авторы утверждают, что концептуальное самосознание не может объясняться исключительно через социальные взаимодействия и что другие механизмы, такие как адаптивные черты, играют значительную роль. Структура социального познания должна учитывать эти перспективы и учитывать эволюционные истоки и разнообразные функции сознания.

В своей статье профессор Пьетро Перконти подходит к проблеме сознания с точки зрения социального познания, утверждая, что самосознание улучшает способности к социальному познанию. Перконти основывает свои аргументы на эмпирических данных, показывающих, что способности социального познания у детей развиваются раньше самосознания. Тем не менее данная работа поднимает два вопроса по поводу его доводов: методологическую проблему объяснения сознания через эволюционные процессы и метафизический вопрос, связанный с онтологическими обязательствами в рамках социального познания. Методологически в статье ставится под сомнение предположение, что эволюционные процессы благоприятствуют только функционально полезным чертам. Метафизически работа анализирует последствия понимания сознания исключительно через призму социального познания, предполагая, что такой подход может не полностью учитывать субъективную природу сознания. Кроме того, в статье подчеркивается возможность того, что сознание может быть нейтральным или даже отрицательным свойством с эволюционной точки зрения. В итоге критика призывает к более комплексному изучению происхождения и функций сознания, выходящему за рамки его связи с социальным познанием.

Субъективность представляет собой сложную загадку на пересечении нейронауки и философии. Разум рассматривается как биологическая система, развитая для регуляции телесных процессов и адаптивного действия, однако его субъективная природа остается неуловимой. Перконти подчеркивает, что, хотя аспекты субъективности можно охарактеризовать функционально, некоторые присущие ей качества, квалиа, невозможно описать с третьей стороны. Его когнитивно-социальная теория утверждает, что самосознание развилось из социальной когниции, подчеркивает роль интроспективных иллюзий. Эта теория предполагает, что наш внутренний мир хотя и кажется метафизически уникальным, является продуктом сложных функций мозга. Переосмысление субъективности, которое отказывается от представлений об особой природе человека, может привести к полному пониманию сознания.

Статья Пьетро Перконти излагает когнитивно-социальную теорию самосознания, балансируя между феноменологическими взглядами и иллюзионистскими перспективами. Его аргумент заключается в том, что самосознание носит не внутренне ценностный, а эволюционно-инструментальный характер, содействуя социальной когниции. Однако обе крайности - самосознание как вершина человеческого духа и отрицание субъективности - представляют вызовы его теории. Склонность Перконти к функционализму и перспектива самосознающих роботов вызывают опасения по поводу сведения самосознания к чисто функциональным ролям, что может отодвинуть субъективность на второй план. Дальнейшие сложности возникают из-за неясного определения таких терминов, как самосознание, перспектива первого лица и квалиа, которые теория претендует объяснить. Хотя концептуальное самосознание связано с социальной когницией, неконцептуальные формы, такие как самопризнание и мысленное решение проблем, предлагают более широкий охват. Дополнительно эволюционные данные о разумных беспозвоночных, таких как осьминоги, которые проявляют самосознание без социальной интеракции, ставят под сомнение утверждение о том, что самосознание возникает исключительно из социальной когниции. Таким образом, хотя теория Перконти может описывать концептуальное самосознание, связанное с социальными конструкциями, она не охватывает весь спектр субъективных феноменов.

Разум (mind) имеет субъективную сторону. Это подтверждается рядом когнитивных процессов, включая самосознание, перспективу первого лица, квалиа и индивидуальные различия в восприятии и эмоциях. В первые десятилетия когнитивной науки такие ментальные события исследовались с большой осторожностью. Опасались, что они могут скомпрометировать экспериментальный характер новой науки о разуме. Феноменология - понятая и как возрождение некоторых тем, близких философии, вдохновленной Эдмундом Гуссерлем, и как рассмотрение качественных и активных аспектов сознания - была самым серьезным вызовом научным притязаниям когнитивной науки. В общем, нас интересует установление отношений с индивидами, а не с абстрактным разумом, который имеет ту же структуру у всех людей, а также у других животных и машин. Физикализм был подвергнут сомнению, и вместе с ним - принцип причинной замкнутости физического мира. Утверждать, что можно объяснить, что такое разум, не понимая роли субъективного опыта, - все равно что проводить свадебную церемонию без невесты. Субъективность является самой причиной нашего интереса к разуму. Однако цена причинной замкнутости физического мира и окончательного отказа от когнитивной науки слишком велика, чтобы спасти субъективную и индивидуальную сторону опыта. За энтузиазмом по отношению к субъективности также скрывается определенный подход, который на самом деле мешает исследованиям. Это идея о том, что самосознание и его феноменология являются вершиной человеческого духа, самой ценной вещью, которой мы обладаем и которой мы должны гордиться. Это отношение является недоразумением. Действительно, оно противоречит большинству эмпирических данных, полученных за последние десятилетия. Кажется, что, вопреки распространенному мнению, самосознание служит целям социального познания, а не наоборот. Мы не развили способность координировать свое поведение с поведением других, а затем обрели сложную внутреннюю жизнь. Напротив, мы развили внутреннее логическое пространство самосознания, потому что оно позволяет социальному познанию быть гораздо более эффективным. В своей статье я хотел бы проиллюстрировать такой способ размышления и, в частности, показать, что концептуальное самосознание является побочным продуктом социального познания (гипотеза «приоритета чтения разума»). В то время как неконцептуальное самосознание, кажется, более или менее независимо от социального познания, концептуальное самосознание подчинено социальному самопознанию с логической, эволюционной и психологической точек зрения. Причина заключается в том, что социальное познание требует внутреннего рабочего пространства для выполнения своих симуляций, и это рабочее пространство - это то, что мы интроспективно переживаем как чувство самосознания.

В статье проблематизируется существование современной науки в форме социального института, в частности актуализируются вопросы о предметной репрезентации результатов научно-исследовательского труда. Возникающая отсюда проблема состоит в том, что необходимость самоопределения ученого во внутреннем контуре науки (научном сообществе, системе ролей и статусов) амбивалентно соседствует с требованиями внешнего контура. В частности, движение ученого в социальном лифте обрекает его на научный аскетизм и рассогласуется с его жизненным миром. В свою очередь, регуляторы стремятся оперативно управлять наукой на основе эффективного контракта, а публика желает знать о науке настолько просто и быстро, чтобы не сожалеть о потраченных на нее налогах. В таком случае научный результат выполняет многообразную функцию в контексте дилеммы «профессия – призвание». Он есть личное достижение, предмет «суда равных» (научной экспертизы) и одновременно – отчетная единица для финансирования науки со стороны государства и бизнеса. Высокая ценность результата научного труда обусловливает дилемму «когнитивной демократии», т. е. баланса возможностей его распределения и использования. Программа «Открытая наука» – одно из решений данной дилеммы со своими достоинствами и недостатками. Современная наука существует в условиях цифрового капитализма: погоня издательских организаций за прибылью, а «предпринимательского университета» – за рейтингами и грантами порождает различные искажения. Хищнические журналы публикуют за деньги статьи вне зависимости от научного содержания. Наукометрические исследования документируют экспоненциальный рост научных публикаций, и, согласно экспертным оценкам, он происходит в ущерб качеству. Скорость публикации научных достижений обратно пропорциональна скорости их экспертизы. В итоге, казалось бы, подтверждаются известные регулярности, установленные социологами науки: «эффект Матфея» и закон Парето в науке. Вместе с тем научное сообщество протестует против «быстрой науки». Выдвигается проект «медленного ученого» как восстановление утраченной связи между наукой и жизненным миром и обеспечения условий и мотиваций для научных исследований высокого качества. Это укладывается в идею К. Маркса о нестоимостном характере научного труда и, как следствие, требует ограничить экономико-цифровые методы оценки научного результата, подлинную ценность которого удостоверяет только история