Статья: АКТУАЛИЗАЦИЯ ЭКЗОГЕННОГО ПРИЗНАКА МИГРАНТОВ В НЕМЕЦКОМ МИГРАЦИОННОМ МЕДИАДИСКУРСЕ: КОРПУСНЫЙ АНАЛИЗ (2025)

Статья посвящена одной из актуальных проблем лингвокультурографии - языковому профилю древнейших символов славянской культуры, в частности символу лиса. Цель исследования заключается не только в кумуляции языкового материала, но и в обосновании стратегии семантико-семиотического описания символа в лингвокультурологическом словаре. Выбор методов лексикографического описания вербального символа продиктован особенностями его знаковой структуры, состоящей из слова-означающего и символического значения (или цепочки значений). Важна двойственность означающего слова-символа - перцептивного образа животного. Его носителями являются как слова с корнем -лис-, так и слова с другим корнем, включающим сему ‘лиса’. Новизна исследования заключается в том, что для описания вербального профиля символа применены два типа анализа: семасиологический для слов с корнем -лис- и ономасиологический для слов с семой ‘лиса’ в лексическом значении. Источник символического значения - этимологические, сигнификативно-понятийные, фоновые семы (в контексте или без него). Для объективации символических значений ‘богатство’ и ‘деньги’ также приведены невербальные носители - гербы и монеты. Включенные в знаковую парадигму символа наряду с лексикой, такие артефакты подвергаются лексикализации - присвоению тех же смыслов, что и слова. Материалом исследования являются диалектная лексика и русский фольклор - паремии, тексты русских народных загадок, песен и особенно сказок, где лиса - один из самых частотных персонажей. Найдены следующие значения символа лиса: ‘хитрость и ласка’, ‘любовь и брак’, ‘огонь’, ‘богатство и одежда’, ‘лакомиться’, ‘ребенок’. Все символические значения связаны между собой. Выделяются основные и неосновные, вторичные значения. Основные значения - мотивационные этимологические семы корня *lisa (‘хитрость’ и ‘ласка’, а также сквозная во всех символических значениях сема ‘женщина’). Вторичные значения метонимически, реже метафорически, связаны с одной из двух этимологических сем; порождаются знаковые цепочки типа лиса → ‘ласка’ → ‘любовь и брак’.

Статья посвящена анализу существующих в отечественной лингвистике представлений об особенностях, структуре и перспективах русского просторечия, а также о способах его словарного описания. Попытки ограничить содержание этого феномена не привели к сокращению количества обозначающих его словарных помет. Одни ученые считают, что термин и помета «просторечие» устарели, так как не соответствуют новым языковым фактам, требующим обособления и новых словарных маркеров. Другие убеждены, что влияние образования и средств массовой информации сужает социальную базу просторечия языковых неправильностей, но расширяет базу функционально-стилистического просторечия, прежде соотносимого лишь с малообразованными слоями населения. Дискуссионность взглядов на судьбу просторечия и на его отражение в словарях является следствием, во-первых, объективных и неоднозначных динамических процессов в русском языке, в частности, определенной демократизации языковой нормы и повышения стилистического статуса некоторых групп просторечных и жаргонных слов. Во-вторых, эти споры отражают этапы в развитии русской лексикографии, обнажающей накопившиеся проблемы. Для снижения уровня субъективности, непоследовательности и противоречивости словарной квалификации соответствующей лексики в предлагаемой статье на основе проделанного анализа научной литературы и отечественных словарей обосновывается тезис о необходимости унификации, стандартизации и закрепления дифференцирующих словарных маркеров за каждой из разновидностей просторечия. Однако понятия «сниженная речь» и «общий жаргон» не отражают всех особенностей современного русского просторечия и как стиля, и как языкового явления. Поэтому для данного феномена в целом, имеющего не только разные видовые, но и общие типовые черты, представляется закономерным сохранение традиционного термина «просторечие».

Целью работы является изучение семантического и прагматического потенциала португальского уменьшительного суффикса -inho для последующего описания сущности и специфики данной грамматической категории в дидактических пособиях и грамматических справочниках, нацеленных на обучение португальскому языку иностранных обучающихся. Материалом для проведения исследования послужил бразильский телевизионный сериал «Salve-se Quem Puder» («Спасайся, кто может»), представляющий собой источник актуальных примеров использования лексико-грамматических форм португальского языка. Актуальность работы связывается с отсутствием единой теоретической базы, характеризующей семантико-прагматический потенциал португальского уменьшительного суффикса -inho, что затрудняет, в свою очередь, его описание в лингводидактических целях и вызывает сложности в процессе обучения/изучения суффикса иностранными обучающимися. Для достижения поставленной цели в статье проводится анализ исследований, посвященных категории диминутива в сопоставительной и в португальской лингвистике, а также предлагается подход к систематизации семантических и прагматических значений португальских слов с диминутивным суффиксом -inho, основанный на достижениях когнитивной лингвистики и, в частности, перцептивной гештальтпсихологии. Далее, на этой основе предлагается классификация наиболее релевантных в обучении португальскому языку диминутивных семантических и прагматических значений слов с суффиксом -inho. Они будут классифицированы в рамках четырех типов значений (конкретно-пространственный, количественно-интенсивный, прагматико-дискурсивный и десемантизированный), исходя из их прототипического значения «уменьшительность». Примерами реализации значения диминутивного суффикса послужили лексические единицы, взятые из сериала. В последней части статьи представлен возможный вариант описания основных значений слов с суффиксом -inho в грамматическом справочнике для изучающих португальский язык.

В статье рассматривается описание диалектной лексики в «Большом академическом словаре русского языка» в сопоставлении с ее реальным функционированием в литературном языке и народных говорах. Диалектная лексика - один из самых сложных и противоречивых объектов описания в толковых словарях русского языка, что во многом определяется изменением ее статуса в составе литературного языка с начала XIX и до начала XXI в. «Большой академический словарь русского языка» отражает большой массив диалектной лексики за указанный исторический период, в чем проявляется противоречие принципов историзма и нормативности друг другу, характерное для этого словаря. В статье на широком текстовом материале (использовалась художественная, мемуарная, научно-популярная литература) были выявлены основные типы функционирования диалектной лексики с двойной пометой «устарелое и областное» в текстах разных жанров и в разные периоды, определен стилистический «профиль» слов, сопровождаемых такими пометами. Проведенный анализ показал, что за указанной двойной пометой в «Большом академическом словаре русского языка» собраны явления разного порядка: лексемы, актуальные только для XIX в., только для первой половины ХХ в., для 1950-1990-х гг. и затем вышедшие из употребления; лексемы, переходящие в другие стилистические пласты; лексемы, функционирующие в качестве терминов. Были выделены определенные периоды, характерные для функционирования диалектной лексики, причем рубеж 1980-1990-х гг. был определен в качестве нижней границы современного периода. Автор приходит к выводу о том, что преодолеть противоречие нормативности и историзма при нормативно-стилистическом описании диалектной лексики в «Большом академическом словаре русского языка» возможно только исходя из особенностей каждого из периодов.

Одним из реформаторов литературного языка и основателей русской школы стихотворства, оказавшего неоспоримое влияние на российскую словесность последующего периода, по праву считают церковного и политического деятеля России, писателя Феофана Прокоповича. Изучение творчества Феофана представляется важнейшим и необходимым звеном для обоснования новаторской роли Прокоповича в истории русской словесности. В центре внимания автора статьи - образ рогатого пророка из послания 1730 г. «Феофан архиепископ Новгородский к автору сатиры». Целью исследования является выявление традиций использования, валентностного и семантического потенциала атрибута рогатый в русской художественной литературе и документах научного, публицистического и официально-делового стилей. Методами исследования являются общенаучные приемы (анализа, синтеза, сравнения, индуктивно-дедуктивный) и специально-филологические методы: семантического описания, лексикографического и корпусного анализов, интерпретативный и др. Материалом исследования служат художественные и нехудожественные тексты конца XVII - первой трети XIX в. (от Феофана Прокоповича до Пушкина) - периода становления и закрепления норм русского литературного языка. Результаты работы свидетельствуют о преимущественном прямо-номинативном употреблении адъектива рогатый за пределами художественной сферы (в научных, научно-популярных, учебных, мемуарных, официально-деловых, газетно-публицистических памятниках) и росте функционально-семантического потенциала эпитета в направлении к романтической эпохе. Автор показывает несоответствие между традициями словарного описания имени прилагательного рогатый и реальной речевой практикой периода от Феофана до Пушкина. В статье приводятся интерпретации примеров использования адъектива рогатый на широком фоне словарных источников и данных Национального корпуса русского языка. Особое внимание уделяется толкованию семантики и интертекстуального ореола аллюзий и реминисценций обращения пророче рогатый. В заключении подчеркиваются межтекстовые переклички с Библией, Кораном, богословскими и научными сочинениями Феофана Прокоповича, Дмитрия и Антиоха Кантемиров, Г. З. Байера, сборниками символов и эмблем, риториками и поэтиками эпохи барокко и прочими источниками.

Задача статьи заключается в том, чтобы установить, насколько частотные и сочетаемостные характеристики форм леммы eye, фиксируемые корпусом, являются значимыми для актуальной семантики английских идиом с соответствующими ключевыми компонентами. В центре внимания находится компонентный состав идиомы и его корреляция с аналогичными леммами в конкордансе корпуса. В подобном ракурсе семантика и строение английских идиом ранее не рассматривались. В ходе исследования устанавливается, что глаголы, наиболее частотные по своей сочетаемости с леммой eye, представлены также и в составе идиом с компонентами eye/eyes и обладают несомненной значимостью в формировании семантики рассматриваемых идиом. Однако некоторые другие частотные характеристики сочетаемости леммы eye, например с определениями, а также преобладающая в корпусе форма множественного числа указанной леммы не столь существенны для актуальной семантики рассматриваемых идиом. Проводимое исследование базируется на постулате о том, что как идиомы, так и корпус отражают восприятие глаз языковым социумом. Тем самым представляется возможным осуществить моделирование концептуальной интерпретации глаз в конкордансе корпуса и сравнить ее с концептуальной репрезентацией глаз в соответствующих идиомах. Подобный подход позволяет автору статьи констатировать, что образная интерпретация глаз только отчасти основана на их привычном и устойчивом восприятии социумом, репрезентированном в конкордансе корпуса. Нерегулярность семантико-концептуального строения идиом и своеобразие задействованных ассоциативных связей подтверждается количественными показателями, характеризующими функционирование коррелятов ключевых компонентов идиом в выборке конкордансов. В итоге определяется новое направление, заключающееся в исследовании семантико-концептуального строения идиом на фоне данных корпуса.

Статья посвящена выяснению механизма словорасположения в торжественных одах М. В. Ломоносова. Исследуются четыре оды периода 1746-1748 гг. В целях динамического сопоставления привлекаются первая (1739) и последняя оды (1763). Описание проводится на уровне словосочетания. Рассматриваются следующие проблемы: установление критерия, по которому можно описать нормы порядка слов в диахронии; исследование в нормативных целях языковой практики Ломоносова и оценка его роли в нормализации порядка слов. В качестве критерия выделения нормативных вариантов порядка слов используется принцип проективности. Он впервые применяется к анализу словорасположения как явлению исторической грамматики русского языка. Это определяет новизну исследования. Используется формальный способ представления структуры предложения в виде расположенных деревьев подчинения. Деревья подчинения изображались в виде одномерных и/или двумерных графических схем применительно к каждому предложению. Ставилась задача определить частотность отклонений от принципа проективности в торжественных одах Ломоносова и тем самым выявить преобладающий характер организации фразы. В результате исследования были установлены количественные характеристики деревьев подчинения. Отмечено значительное преобладание проективных предложений, показана устойчивость частоты проективных деревьев во всех одах, начиная с первой и заканчивая последней. Немногочисленные непроективные синтаксические разрывы в одах объясняются влиянием стихотворной речи. Рассмотрены особенности непроективных предложений в связи с их морфологическим оформлением и расположением в границах строфы. Делается вывод о преемственности норм порядка слов в одах Ломоносова и норм современного русского языка, что свидетельствует об исключительной роли Ломоносова в стабилизации норм порядка слов в русском литературном языке.

Статья посвящена важному аспекту истории отечественного чеховедения - библиографированию чеховских текстов и литературы о писателе. Первая библиография произведений А. П. Чехова была собрана в год смерти писателя А. В. Смирновым. Смирнов дал обзор публикаций чеховских произведений, произвел попытки атрибуции и сформулировал два основных постулата работы: отказ от классификации произведений на ключевые и второстепенные и, следовательно, стремление к максимально возможной библиографической полноте. К полноте будут стремиться в дальнейшем все составители фундаментальных чеховедческих сводов. Следующей библиографией чеховских текстов была работа И. Ф. Масанова, а в 1925 г. был опубликован список М. П. Кленского, ставший промежуточной вершиной в научном библиографическом описании наследия Чехова. Появлялись в печати и списки чеховедческих книг и статей (составленные А. Г. Фоминым, Ю. В. Соболевым и др.). Библиографией, на долгие годы ставшей главным источниковедческим ресурсом для исследователей, стала «Чеховиана» Масанова (1929). В течение следующих десятилетий из печати выходили в основном рекомендательные указатели, а очередная фундаментальная библиография была выпущена в 1979 г. Т. В. Ошаровой. Указатель Ошаровой посвящен публикациям 1960 г. - юбилейного чеховского года - и способен дать представление о тематических предпочтениях и доминантах советской чеховедческой науки в год столетия со дня рождения писателя. В постсоветскую эпоху из печати вышли два больших списка: указатель П. Н. Долженкова и В. Б. Катаева, описывающий публикации 1961-2005 гг. (2010); и двухтомник А. П. Чудакова «А. П. Чехов в прижизненной критике. 1882-1904. Библиографическая монография-указатель» (2022-2023) - результат незавершенного проекта по созданию исчерпывающей прижизненной библиографии. Исследование перипетий появления списков литературы и внимательное их изучение способно расширить функции библиографий от чисто вспомогательных к имеющим теоретическое значение. Поиск и интерпретация значимых качественных и количественных характеристик списков литературы способны значительно повлиять на трактовку отдельных периодов истории отечественной чеховистики, а продолжение библиографической работы, дополнение имеющихся указателей обеспечит надежный теоретический и источниковедческий фундамент для будущих исследователей.

В статье рассматривается система ценностей литературной критики рубежа XX- XIX вв., определившая рецепцию А. П. Чехова в целом и интерпретацию его произведений. Если обычно рассматривалась общественно-политическая и эстетическая системы ценностей, то в данном случае внимание направлено на антропологическую систему ценностей, проявившую себя в словесных формулах «горячие люди» и «холодные люди». Подобный анализ возможен при обращении к методологии социологии культуры и реконструкции исторической социальной психологии. Как это часто бывает с ушедшими эпохами, смысл тех или иных слов и выражений во многом утрачивается. Причислявшие себя к «горячим людям» многие критики (то есть бодрые, деятельные) осуждали чеховских героев и его самого за холодность, то есть отсутствие героического начала, обыкновенность, считая это болезнью, психопатологией, проявлением пошлости. Потому распространившееся после Н. К. Михайловского обвинение Чехова в холодности было на самом деле заявлением о том, что Чехов «чужой», не принадлежит к «нашему» кругу «горячих людей», а значит исключен из круга российской интеллигенции. Выявление комплекса чувств и смыслов, стоящих за теми или иными словесными формулами критики, позволяет существенно уточнить суть споров вокруг писателя. Антитеза «“холодные” люди - “горячие” люди» помогает понять, что неприятие Чехова критикой было связано часто не с общественно-политическими взглядами, а принципиальным расхождением в понимании «нормы» человека и места человека в мире. Заданная критиками парадигма интерпретации Чехова оказалась чрезвычайно сильна и до нашего времени обуславливает чеховское понимание места человека в мире как «пессимизм».

Статья посвящена раскрытию еще не разработанной в литературоведении темы рецепции личности и художественного мира Чехова в поэтическом наследии эмигрантов первой волны. В качестве контекста используются редкие и до настоящего времени не введенные в научный оборот материалы повременной печати представителей русской диаспоры в европейском и восточном регионах, в которых наиболее ярко и четко обозначена специфика восприятия чеховского творчества как одной из констант русской культурной жизни. Газетные и журнальные статьи советских авторов, отражающие ценностные координаты новой постреволюционной России, в частности, и по отношению к чеховскому наследию, позволили обозначить суть творческого диалога между метрополией и диаспорой. Автор статьи показывает, как в поэтических текстах представителям русского зарубежья удалось выразить это противоречивое отношение к наследию Чехова в мотивно-образном, тематическом и жанровом аспектах. В стихотворениях А. Тыкоцкого, Жака Нуара (Я. В. Окснера), Lolo (Л. Г. Мунштейна), Н. Н. Карпова, Саши Черного (А. М. Гликберга) и Г. Померанцева, посвященных памяти писателя, мотивы печали, скорби, утраты, обозначенные в лирических опытах дореволюционной эпохи, не только актуализируются, но и получают новое звучание и тематическое воплощение в контексте исторических реалий и жизненных ориентиров, обретенных их создателями в эмиграции. Художественный мир Чехова в творческом сознании представителей русской диаспоры имеет особое значение: с ним связаны соотношение судьбы поколения с образами и героями, темами и идеями произведений; преодоление чувства одиночества и забвения, обретение смысла жизни через возрождение и сохранение прошлого в культурной памяти современников. Сатирические экспромты фельетонистов Lolo и Лери (В. В. Клопотовского) обращают внимание читательской аудитории уже не на личность Чехова и ее значение для современников, но обозначают абсурдность восприятия и понимания наследия классика в Советской России.

Публикация библиографической монографии-указателя «А. П. Чехов в прижизненной критике», над которой в течение 40 лет работал А. П. Чудаков (подготовленной к печати М. О. Горячевой), не только открывает новые направления для изучения творчества писателя и рецепции его произведений современниками, но и ставит перед исследователями вопросы о принципах анализа прижизненной критики. В статье рассматриваются возможные пути осмысления представленного в библиографии материала: приводится обзор существующих исследований и оценивается возможность перенести принципы, разработанные при изучении более широкой темы (восприятие творчества Чехова современниками), к прижизненной критике о писателе. Автор предлагает адаптировать известные методы к новому материалу: во-первых, учитывать специфику прижизненных отзывов как явления, отличного от других оценочных суждений о писателе (обращать особое внимание на терминологию и методологию критиков); во-вторых, придерживаться диахронического принципа при анализе материала (различать прижизненные и посмертные отзывы и рассматривать статьи и рецензии последовательно, от более ранних к более поздним). Иллюстрацией этих принципов служит описание истории одного из самых распространенных «общих мест» в критике о Чехове - вопроса о том, есть ли у писателя идеалы и определенное мировоззрение. Автор доказывает, что представление о чеховском идеале формировалось постепенно в 1886-1891 гг.: на его развитие повлияли распространенные в газетно-журнальных рецензиях суждения и наблюдения, авторитетная интерпретация повести «Скучная история» Н. К. Михайловским и скрытая полемика Чехова с современными ему критическими методами.

В статье ставится теоретический вопрос о важности изучения негативных отзывов современников на новаторское произведение искусства. Как доказывает автор, следуя за тезисами Ю. Н. Тынянова и П. де Мана, неприятие современниками необычного текста, даже если впоследствии оно станет казаться явно ошибочным, может быть продуктивным: прижизненная критика указывает на отступление автора от писаных и неписаных норм данной культурной эпохи. В определенных случаях отрицательная критика выступает как симптом новаторства: отвергая эстетическую новизну, критик старой формации может выдвинуть обвинения этического характера. Именно такая ситуация сложилась после премьеры чеховской «Чайки» в Александринском театре, завершившейся «головокружительным провалом», когда критики выступили с моральными обвинениями, адресованными не только чеховским героям, но и самому автору. В статье доказывается, что такие «слепые» инвективы несли в себе определенную долю «прозрения»: именно те мотивы, эпизоды, сюжетные линии и характеристики персонажей пьесы, которые гневно отвергали критики-моралисты, по большей части и содержали новаторские элементы. Рецензенты, выступившие в защиту Чехова, придерживались, в сущности, той же логики, что и обвинители, хотя и с обратным знаком. После триумфального спектакля Московского Художественного театра Чехов-драматург был признан, моральные обвинения утратили актуальность, а вместе с этим притупилось и ощущение необычности пьесы: все ее странности списывались на многообразие и непредсказуемость «жизни», которую правдиво отразил автор, а также на царящее в его драмах «настроение». Динамика смены оценок чеховской драмы заключает в себе парадокс, обсуждение которого обладает большим эвристическим потенциалом как для исторической поэтики, так и для рецептивной эстетики.